Мужчин в деревне не обнаружили — так расправились с пацанами, чтобы ни одного мстителя не осталось. Даже шестилетнего племянника Зины убили на руках у матери, прошив обоих из нескольких стволов. Двадцать пять пуль в молодой женщине было. У мальчика, когда его женщины обмывали, сосчитать не могли. А когда увидели гитлеровцы семнадцатилетнего хлопца в одной хате, так разъярились, что навели на эту хату орудие и разнесли ее в щепы.
...Были мы в той деревне. Она как раз на полпути от «Берлина» к «Москве». Когда шли через нее, у колодца женщины встречали охотников: «Ну как, много тетеревов побили?»
В прозрачном вечернем воздухе отчетливо разносились молодые голоса, скрип колодезного ворота, звук льющейся воды и смех. Вспаханное поле за домами казалось сиреневым. Две бабушки сидели с внуками на бревнышке.
— Немцы здесь когда-нибудь проходили, бабуси?
—А немцев здесь не было, только свои, русские, — задорно ответила одна за двоих.
Не было здесь ненавистных захватчиков, так-то. Никогда они не стояли на здешней земле, не ходили по ней как хозяева. Только два раза и осмелились показаться с большой силой. Но второй раз партизаны были поблизости и отбили деревню.
А про тот день, когда Зинаида Антоновна последний раз видела в окно своих подружек, а вокруг них злобный рычащий круг овчарок, она старается не вспоминать при детях. Пусть к ним оттуда не доносится ни одного крика, ни одного выстрела. Все пули того дня до конца жизни будет носить в себе, но заслонит от них детей.
Мы сели завтракать к большому семейному столу. Света принесла горячую картошку, Зинаида Антоновна налила в кружки молока.
—Пейте, гостечки, молочко свое, доброе. Сильные руки доярки. Разговор о колхозной ферме. Там теперь ее тревоги, удачи. Так и люди знают. А что в войну на связь ходила, так тогда все ходили, кто мог. Пошлют в Смолевичи — идешь в Смолевичи. Надо на торфозавод — идешь на торфозавод. Самая женская это была тогда работа — связная. Как теперь доярка. Мужчины воевали на фронте и по лесам.
— В лесу и на яго натрапила, — смеясь, кивает хозяйка на мужа. «Натрапила» — это нашла случайно, наткнулась.
В то время не очень дознавались, кто и откуда. Знала, что десантник, прибыл с Большой земли. Не скрыл от нее, что военный, в армии давно, сам из донецких рабочих. А зачем прислали в Белоруссию к партизанам из Москвы, кто же этого не поймет?
— За старога идешь, — говорили девчата. Десантник был весь седой. В день партизанской свадьбы имел от роду двадцать восемь лет. Играли свадьбу, когда последнего оккупанта выбросили из родного леса.
Наши знакомства происходят без заранее обдуманного плана. Кого встретим, того и спросим. Многие советуют, к кому еще зайти. Особенно интересуемся теми, про кого известно, что связаны были с отрядом «Знамя», с бригадами «Разгром», «За Советскую Белоруссию».
И встречаем женщин, женщин, женщин.
Из мужчин мало кто дожил до этого времени. Кто с фронта не вернулся, кто от тяжелых ран умер. Нет в живых и командиров, не сохранились, пропали партизанские архивы. В одном месте вспоминали при нас человека, он с первого дня писал историю партизанского отряда. Погиб этот человек, а история осталась где-то в земле спрятанной, так и не нашли.
Вместе с погибшими ушли в землю многие имена, события. Иногда нам кажется, что мы идем непроходимым лесом, что не выйти на верную дорогу.
Может, и сбились бы, если бы не добровольные проводники. Они передают нас от одного к другому, и каждый ведет, сколько может, сколько знает. Не было еще случая, чтобы люди отвернулись, пошли молча от нас, не дали доброго совета:
С учительницей поговорите. Яна вам об усих-усю-хеньких расскажа.
— А на хуторе Артемиха до землянок вас проводит.
— Так запишите адрес начальника разведки, он теперь в Минске живет.
И мы толкаемся в школу, идем на хутор и записываем адреса. По зернышку, по частице собираем рассыпавшиеся звенья когда-то живой, сильной и гибкой человеческой связи.
Так пришли и к Лидии Константиновне Гурилович.
Перед самой войной она окончила школу медсестер. 24 июня должна была получить назначение на работу. Не успела. Под бомбами по шпалам ушла в деревню к матери. Здесь и нашлось ей назначение — всю войну проработала по специальности.
Партизанский госпиталь помещался в обыкновенной землянке. Фамилия врача была Назаров. Фельдшера звали Клавдия Ивановна, родом — сибирячка. Оба были похожи на людей военных, скорее всего из окружения вышли.
Раненых было много, а бинтов и лекарств очень мало, вместо ваты — чесаный лен. Сначала на бинты шли стираные портянки. Потом приспособили парашютный шелк. И медикаменты начали поступать — немецкие. Связные передавали через много рук то, что доставали в Минске, в гарнизонах, через своих людей. Из «Берлина» тоже много шло.
