Тихо-тихо открылась дверь. В слабом свете позднего утра вошла Ольга Александровна. Это она вчера встречала нас на станции, водила в баню и размещала по комнатам. Серые серьезные глаза. Узкое лицо, аккуратная строгая прическа. А губы совсем молодые. Это лицо не отделено от нас обычным расстоянием, какое бывает между большими и маленькими. Я вижу его близко, и все в нем понятно и просто, как в желтом цветке на подушке.
Повеяло нежным запахом. «Это не мама, это я, — сказали осторожные руки. — Но я уже люблю тебя и буду с тобой сегодня, и завтра, и сколько ты сама захочешь. А теперь надо вставать, утро наступило».
Так она подходила и склонялась над каждым. И холодная комната начала оттаивать — завздыхала, зашевелилась, зашепталась.
Если бы кто-нибудь сказал нам тогда, что директор не для того, чтобы самой будить и кормить нас, мы бы очень удивились: «А для чего?»
На серой дощатой стене нашего нового дома, над самым крыльцом, было выведено большими черными буквами: детдом № 19. Эта надпись, видная издалека, вошла в меня сначала не смыслом своим, а торопливостью и быстрым наклоном букв. Наверно, неразговорчивый человек подставил лестницу к стене, взмахнул кистью и тут услышал далекий гудок поезда. Последние буквы наклонились сильнее первых, вот-вот упадут. Человеку некогда было переставлять лестницу, он торопился на войну.
Он ушел, а в поселке остались хмурые женщины и озорные мальчишки. Завидев нас, женщины вслух сокрушались:
—Чай, голодная зима будет, сколь народу с места сорвано.
Ребятишки поддразнивали:
—Глянь, как ходят, — за руки держатся.
А драться вы умеете?
Что умеет человек шести лет от роду, застигнутый войной посреди городских игр и сказок со счастливым концом?
Его учили быть вежливым и добрым, не класть локти на стол, чистить зубы на ночь. Но во время войны не продают зубных щеток и порошка, а за столом надо покрепче держать свою миску двумя руками, чтобы никто не отнял. Даже сказки становятся другими.
Только добро и зло остаются на своих местах и никогда не меняются ими. Но и это надо заново открыть.
Чем больше лет с тех пор проходит, тем чаще я в тревоге думаю: не забыла ли чего? Где теперь Ромка, Петя, Майя? Кому из них посчастливилось снова увидеть свою маму? Знаю только, что у большинства родители погибли — под бомбами, в еврейских гетто, на фронте.
Всего два-три письма написала я ребятам после того, как папа увез меня из детского дома в Минск. Потом все оборвалось. Когда однажды в коридоре своей школы я встретила вдруг Майю, во мне что-то похолодело, и не знаю, как это вышло, но ноги сами пронесли мимо. Мы только кивнули друг другу, словно увидеться в первый раз после войны — это ничего особенного, обычное для нас дело.
Потом на нашей улице стал мелькать долговязый Володя, тоже детдомовский. Завидев его, я всегда старательно переходила на другую сторону тротуара.
Мы все избегали чего-то, словно по правилам общей игры надо было делать вид, что ничего не произошло, о чем можно было бы вспоминать и говорить.
Оглядываться — вот что мы себе запретили и боялись нечаянно проговориться. Ведь позади осталось наше детское бессилие, крушение всего привычного, понятного. Война разорвала жизнь на две половины. Чтобы соединить их, мы могли только это — не замечать четырех выпавших из нормальной жизни лет, словно их и не было.
Теперь я безуспешно разыскиваю Ольгу Александровну. И как когда-то отцу на его запросы, мне отвечают: такая не значится, не значится...
Недавно всю дорогу с работы домой вспоминала фамилию тети Лели с подшипникового завода. Слава богу, еще вспомнила: Ширяева. Начала торопливо перебирать одно за другим — все ли на месте? Как одинокий хранитель клада, я должна надеяться только на себя и не имею права забыть ни одной подробности. Время от времени проверяю себя: а найду ли еще дорогу по тайным, одной мне известным приметам?
Странное дело, все реже в этих странствиях я встречаюсь с Броней и Изей. Они есть, но где-то в сторонке, притихшие и присмиревшие. Их и не видно, когда, широко раскинув руки, ко мне идет большая и веселая с короткой, как у Валентины Гризодубовой, стрижкой тетя Леля Ширяева. Сейчас я повисну на ее локте, а с другой стороны повиснут сразу двое — Петя Петушков и Ромка.
— Добавьте гирьку справа, — хохочет басом тетя Леля. И мне на помощь бросаются все девочки группы.
Нашим шофером был второй подшипниковый, эвакуированный на Волгу завод. Мне особенно нравилось, что второй. Значит, где-то есть и первый!
Иногда с тетей Лелей приезжали другие женщины. Ребята в одну минуту разбирали их по комнатам. В доме на весь день устанавливался радостный гул, как весной в саду, полном пчел. У каждого из нас под подушкой или в другом укромном месте хранились подшипники — наши единственные игрушки и личные вещи. От самых крохотных — шарики с просяное зернышко — до больших овальных с серебристой матовой поверхностью. Наверно, они были бракованными и не годились для машин. Ну а мы принимали их из рук наших гостей — а что еще они могли нам привезти? — как неслыханное богатство.
