Ребята часто называли ее мамой. Особенно младшие. У нее не было еще своих детей, она только что закончила институт. Однажды у меня тоже ворвалось это слово, наверно, от слишком долгого молчания. Потом я ругала себя и казнила: «Не могла удержаться, не умею ждать». Приходила даже мысль, что мама не возвращается в наказание за мою измену.
Теперь я знаю, что измены не было.
Когда по всей Белоруссии немцы устроили настоящую охоту за беспризорными детьми, маме тайно передали листовку, снятую с забора у Комаровского рынка. В подпольной типографии с риском для жизни набрали и напечатали текст в черной рамке. «Эсэсовцы устроили в Минске облаву. В районе вокзала, в развалинах домов они задержали около ста беспризорных детей от пяти до двенадцати лет и расстреляли их на месте. Фашисты уничтожают будущее народа!»
Она понимала, что это потерянные в бомбежках, отбившиеся от родных, потерявшие близких. Какое отчаяние, сминая волю, кричало в ней: «Где ты, мое дитя?!» Ей чудилось самое худшее. Если бы только мама могла знать, что в это самое время я сидела на песке у реки, перебирала поникшие стебли кувшинок и Ольга Александровна вытирала мне мокрую голову своей косынкой...
ЛЕС
На последнем переходе нас догнал пожилой человек в черном форменном френче с листьями в петлицах. Он сошел с велосипеда и решительно сдвинул со лба фуражку:
— А я за вами от самых Кленников еду. Там сказали, надо помочь, проводить людей в лес. Пойдемте, провожу.
Так мы познакомились с лесником Петром Адамовичем Розумом.
День был на исходе. Лес за деревней казался неприступной стеной, в которой не видно было ни одного входа. Даже перед дорогой деревья не расступались, и она пробиралась среди них как бы ползком, плотно прижимаясь к корням. В этому лесу сами собой глохли разговоры, и ухо настороженно ловило треск сучка, писк сонной птицы.
Через три-четыре километра мы вышли на большую округлую прогалину. У одного ее края темнели крышами две хаты. А перед ними, как брошенная на землю скатерть, лежало ровное, уже скошенное поле. Над полем стоял высоко в синеве ослепительно белый месяц.
—Считайте, что мы в отряде. Метров восемьсот до штаба осталось. Здесь ночевать будем.
В окне между цветочными горшками забелело лицо в платочке, и на крыльцо вышла немолодая тихая женщина, повела нас в тепло.
Света не зажигали. В доме стоял густой сытный запах молока, овчин, хлеба, нагретого дерева. Хозяйка не выразила никакого удивления перед нашим появлением в такое позднее время. С первого мужнина слова поняла, что нам надо в лесу. И, точно продолжая за минуту до этого прерванный разговор, сообщила:
—Кого попало к нам не пускали. Кругом же партизанские посты. Здесь четыре отряда стояли. Наш «Разгром» счастливый был, его так и не разгромили.
Давно выпито молоко и убрано со стола. Свет месяца зажег металлический шарик на спинке кровати у окна, и сверчок завел ночную песню. А лесничиха, ничуть не мешая сверчку, ведет рассказ о временах прошлых и нынешних.
Две хаты сгорело у нее в войну. В сорок четвертом, перед уходом на фронт, муж успел поставить третью маленькую хатку. Не было в ней даже окон, только дверь и печь, а для детей нары. «Ничога, ничога не было, смениться и то не во что. Где курицу увидишь — так диво».
А теперь здесь стоят два хороших дома. В одном живет старший Розум, в другом — молодой, племянник. Оба лесники.
И уже сквозь неодолимый сон, словно издалека, слышу:
— Было три сына у матери, так у тых дядьков одни дочки народились. Только и есть один племянник, да у него еще хлопчик растет. Тоже здесь, в лесу...
И то ли чудится в дреме, то ли на самом деле подступает со всех сторон к стенам сказочный лес, огромные деревья бесшумно расходятся, пропуская на лунное крыльцо трех братьев из рода лесных мудрецов. К ним птицы слетают на плечи, и звери ластятся, и клонятся синие цветы...
Рано утром под окнами оглушительно затарахтел мотоцикл, кто-то громко окликнул хозяина, и два мужских голоса завели по-дневному напористый деловой разговор. О чем — не разобрать. Слышно только, что голос Петра Адамовича все время начинает, а другой голос, незнакомый, перехватывает и заканчивает, словно спор идет, и никто в нем не хочет уступить. Но вот первый голос возвышается и не дает вступить второму. Разговор сразу стихает, слышно, как заводят мотор. Мотоцикл протарахтел в обратном направлении. И тогда совсем рядом, за дверью, прорезался радостный крик петуха.
Хозяйка давно встала. Кровать ее кажется не тронутой с вечера, так аккуратно взбиты подушки и так безукоризненно ровна накрахмаленная дорожка с вышитыми цветами.
Оказывается, приезжал зоотехник из совхоза. По его наряду вчера возили на трелевочном тракторе лес и попортили много деревьев: трактористы хлыстами срезали углы. Петр Адамович на них акт составил.
Лес при свете солнца совсем не таинственный — обыкновенные березы и елки. На ближних от дороги стволах висит клочьями ободранная кора.
— О, если б наши батьки повставали! — сам с собой говорит на крыльце лесник.
