В самом центре города сооружаются часы, где в любую минуту можно будет узнать время на всей земле. Часы похожи на ломоть земного шара, вынутый по линиям тропиков. По кольцу идут названия городов: Бомбей, Нью-Йорк, Москва, Токио. Интересоваться, который час в Японии или на Амазонке, к лицу новому Берлину.
...И берлинские дети. Самая яркая часть уличной толпы. Любимцы, ничуть не похожие на баловной. В магазинах, музеях, в транспорте дети на удивление выдержанны, они не создают вокруг себя обычных неудобств для взрослых. Поскольку именно дети были главной целью моей командировки, хотелось придирчиво проверить это первое впечатление! Но ни в школах, ни в Домах пионеров никто вроде бы не прилагал специальных усилий, а детская серьезность была. Может, ребята набирались необходимой выдержки сами, может, так устроена жизнь вокруг них?
Были рождественские праздники. Везде стояли елки, вертелись и пели карусели. В самом большом детском парке Берлина школьники устроили Вьетнам-базар.
Посреди площади с аттракционами, в легких павильонах и палатках ярмарочная теснота. Игрушки, сувениры. Заглядываю в одну дверь, в другую. Ребята лет двенадцати-четырнадцати стоят и сидят у столиков, заставленных ярким товаром. Решилась войти. Меня встретил участливый взгляд девушки в очках.
— Битте?
Услышав русское «здравствуйте», она заулыбалась, и тут же из внутреннего помещения на помощь ей вышел мальчик, и вдвоем они повели меня к столу с разложенными на нем вещицами. Немного смущаясь своего произношения, то и дело уточняя друг у друга русские слова, ребята объяснили мне суть всего дела.
На столе лежали кошельки, брелоки, футляры для очков, меховые зверюшки, бусы. Их сделали в школьных кружках. Специальная комиссия оценила каждую вещь, и теперь ее может купить любой, кому она понравится. А деньги пойдут в фонд Вьетнама. Надо купить лекарства для детских госпиталей, одежду для ребят и еще велосипеды.
— Понимаете, такие велосипеды, чтобы можно было быстро ехать в любой дождь по лесу или полю.
Ребята, никогда в жизни, не стоявшие за прилавком, были одни в этом самодельном магазинчике. Может, их кто-нибудь и подстраховывал издалека, но они встречали своих покупателей и рассчитывались с ними сами. И каждая покупка превращалась для них в увлекательное действие.
Здесь не имела значения практическая ценность вещи. Во всех этих салфеточках и коробочках слишком видно было ребячье старание и характер. Выбирать приходилось между строгостью пенала и простодушием тряпичного ежа. Мне нравился и пенал, и еж — девочка по моему лицу это понимала и ничуть не спешила. Она охотно делила со мной удовольствие, рассматривая заново знакомые богатства.
Мальчик первым почувствовал, что надо помочь. Он посмотрел на очки в моей руке и деликатно тронул замшевый зеленый футляр, перевитый по краю коричневым шнурком. Конечно, над ним трудилась застенчивая, легко краснеющая мамина любимица и помощница — решила я и сунула в замшу иззябшие на морозе очки.
Несколько лет среди бумаг хранился у меня узкий листок чека, аккуратно выписанного по-немецки. 15 марок — мой крохотный взнос, отметка о вступлении в благородное братство маленьких берлинцев. Зеленый футляр уже поистерся, но еще исправно служит. Когда берешь его, будто касаешься детской руки. Это напоминание: «Ты с нами?»
Я с вами. И с ребятами в синих блузах, певшими в комсомольском клубе под гитару «Левый марш» Буша, а потом наше нежнейшее «Полюшко-поле». И с Верне-ром Энгстом, усталым человеком с внимательными глазами, рассказавшим мне о самой первой своей встрече с русскими. Это было в мае 1945 года, в лесу под Берлином, где голодные мальчишки искали, чего бы поесть. Их окликнул солдат с автоматом на груди и красной звездой на пилотке. Помертвевшие от страха ребята не посмели убежать и покорно пошли следом, нз надеясь больше увидеть свой дом и маму. Солдат привел их к полковой кухне и дал каждому по котелку каши и куску очень вкусного черного хлеба.
Через несколько лет Вернер Энгст стал комсомольцем, а потом руководителем пионерской организации ГДР. Его дети хорошо знают ту семейную историю. И их дети тоже будут знать. Вернер рассказывал мне ее морозной ночью в пионерском лагере, после утомительного дня, переполненного совещаниями и встречами. Он был нездоров, но не согласился отменить встречу с советским корреспондентом. Сказал, что ответить на мои вопросы важно и для него самого.
В Берлине 1969 года ни на минуту не могла я забыть, что был и сорок первый, и сорок третий. Их не вырежешь, как кусок кинопленки из фильма, без них нет всей правды о сегодняшнем.
