Иду напрямик. А может, напролом? Рискую разбиться, когда разумнее бывает обойти, выждать, взять не| натиском, а терпением, может, даже отступить на час на день. Почему? Потому что заранее знаю ответ и срываюсь по кратчайшему до него расстоянию? А если ответ искать самой, не зная наперед, что получится?
Стрела и стрелок. Есть непреодолимое движение к заданной цели. И есть приказ себе, когда взвешена вся тяжесть пути, когда идешь сам.
Перед глазами стальной изгиб рельсов. Ветер навстречу — как живое пульсирующее натяжение между вчера и завтра. Гигантский лук времени. Чем ближе его концы, тем сильней выталкивание — летит с нарастающим ускорением жизнь.
БЕРЛИН БЕЗ КАВЫЧЕК
Расстояние от «Берлина» до «Москвы» несоизмеримо с расстоянием от Москвы до Берлина. Факт не географический, но точно проверенный.
Первый путь пройден пешком по проселочным дорогам и лесным тропам Белоруссии.
Второй совершился в вагоне международного поезда.
Никогда не думала, что судьба приведет меня в настоящий Берлин. Не загадывала этой поездки, не ждала ее. А предложили командировку — собралась и поехала. И только уже в поезде, на второй день пути, когда позади осталась Варшава и в окнах нашего опустевшего вагона засквозили белые, словно по линейке выровненные поля, не оживленные нигде лесом, — чужая зима на чужих станциях, — мне вдруг стало ясно: вот теперь и заканчивается по-настоящему наш партизанский маршрут. Еду в город, который каждый день войны поминали мои земляки. И не было в том поминанье ни любопытства, ни предвкушения встречи, а была одна только надежда дойти, дожить, навсегда закрыть не нами начатый счет.
Немногие дожили. Слишком редки были на войне счастливые билеты.
На каком-то не обозначенном в расписании переезде простояли час, теперь никак в график не войдем. Проводник говорит, что приедем с опозданием.
Значит, знакомство начнется ночью. Не люблю приезжать в такое время. Наверное, это с тех пор, как в октябре сорок четвертого в полной темноте дождливого вечера мы подъезжали к Минску. Сейчас будет станция, большие круглые часы и перекидной мост, с которого всего три года назад мы провожали отца в последнюю предвоенную командировку... Не освещенный из-за опасности ночных налетов, темнел вокзал, закрывая собой город. Но Минск уже обнимал нас своим мягким влажным воздухом. Где-то рядом, в двух шагах, начинались улицы с липами. В осторожных касаниях ветра была свежесть антоновских яблок.
И вдруг луч прожектора скользнул по кучке людей на перроне и уперся в черные обгорелые стены. Скрученные железные балки, вздыбленные лестницы. Вокзала никакого не было. А за ним не было знакомых лип. Не было больше Минска.
Берлин декабрьской ночью 1969 года в белых хлопьях снега и ярких огнях чуть не показался мне похожим на все сегодняшние города. Беспечный, предновогодний.
— Унтер-ден-Линден, — с вежливой улыбкой сказал шофер, не знавший ни слова по-русски.
Мы ехали по бульвару, строго-чопорному от совершенно одинаковых лип. Они не были похожи на обычные деревья с вольной путаницей веток. По-зимнему черные стволы — как затянутые в креп сухопарые дамы при исполнении неукоснительных правил чужого этикета.
Уже у самой гостиницы с неба прямо на голову обрушился ни с чем не сообразный грохот. Возникнув в долю мгновения, он нарастал невыносимым диссонансом, грозившим разнести вдребезги всю эту снежную ночь с земными огнями, и так же внезапно исчез, взмыв куда-то в высоту.
Попутчики мои не выразили никакого удивления. Переводчица спокойно объяснила:
— Американский патрульный самолет. Это из Западного Берлина...
Утром в мглистом свете без солнца Берлин буднично показывал себя, ничем не хвастая и ничего не скрывая. Новые многоэтажные дома в светлой облицовке. И рядом серые, довольно угрюмые кварталы. Здания, узко вытянутые по вертикали, хранили то же замкнутое и какое-то застывшее выражение, что и липы на знаменитом бульваре.
По дороге в редакцию детской газеты мои берлинские ровесники, наверняка помнившие прошлую войну не хуже меня, говорили о Берлинской стене, о военной охране границы — 45 километров прямо по центру города. Никаких грозных оборонительных сооружений не было видно. Лишь светлая стенка, похожая издалека на переносные щиты где-нибудь на стадионе или на легкую ширму, которой деликатно s отгораживаются от других люди, живущие в одной комнате. Но за этой тоненькой невысокой стеной, совсем близко, уже не раз дышала грозовыми разрядами новая всечеловеческая катастрофа. Гостей приводят сюда посмотреть, а может, подумать.
Я стараюсь запомнить все неожиданное, словно от меня кто-то ждет отчета.
В темной воде берлинских каналов среди узких каменных берегов — медленные лебеди в редкой штриховке снежинок. А я думала, что Берлин не место для таких сказок.
Посреди большой, хорошо обжитой пешеходами и машинами площади — развалины некогда пышного собора. Заметив мое удивление, берлинцы объяснили, что народная власть прежде всего восстанавливает жилые дома, школы, магазины, заводы.
