—Долго мы тут будем сидеть? — спросила без всякого почтения.
Наступило молчание, и тогда она сказала еще:
—Чем терять время, оделись бы и пошли в соседний двор. Там который год хиреет этот самый клуб «Ракета» — из справки. Разобрались бы на месте, что к чему.
Все очнулись. Учинился такой шум, какой могут устроить два десятка взволнованных и долго молчавших женщин.
Миронова села, потом встала с гневным лицом, но ее не слушали. Вот когда стало видно, что с ней считаются только ради порядка. Стоило заведенному порядку немного сбиться, как сразу и обнаружилось, что у нее нет никакой власти над людьми, кроме власти ее должности.
Отними должность — останется никому не интересный человек, которого в общем споре и слушать не станут: заранее известно, что ничего нового не услышишь.
В конце концов разговор вошел в берега. Поднимали руку, брали слово, но к справкам больше не вернулись. Решили перенести обсуждение на следующую неделю в дворовый клуб «Ракета». И пригласить самый широкий актив — родителей, шефов.
Начали расходиться. Миронова кивнула мне: «Останьтесь!»
Только красные пятна на шее еще выдавали ее недавнее волнение.
—Ну что, пресса? — наигранно весело блеснула она глазами. — Растерялись немного с непривычки? Вы ведь у нас пока не член совета? Ничего, введем. Давно пора пересмотреть состав. Многие устарели. Как вам понравилась Людмила Игнатьевна?
Она доверительно наклонилась через стол:
—В прошлом комсомольский работник и такое себе позволяет. Сорвать заседание!
Я смотрела на золотистый карандаш, уткнувшийся в роскошный календарь, и мне было неловко. Сидящая напротив так ждала сочувствия и поддержки. Кажется, видела в этом чуть ли не мой служебный долг. Занять; правильную позицию значило, с ее точки зрения, осудить Людмилу Игнатьевну. Как бы помягче сказать о своем несогласии?
—По-моему, правильно все получилось. От совета помощи ждут, а не канцелярских бумаг.
Карандашик два раза с расстановкой пристукнул по столу.
—Вот как? Завидная уверенность. Может, тогда поговорим о сегодняшнем номере?..
Она выдвинула верхний ящик стола и выложила газету с отчеркнутыми красным карандашом словами за-: головка «Кому нужна история?».
—Вы готовили?
Я кивнула, стараясь не чувствовать себя обвиняемой. В конце концов, позиция редакции стоит того, чтобы за нее драться. Неужели трудно понять: спор с такими, как Нина, лучше всего вести открыто, вслух. Шестнадцатилетние люди нуждаются в острых столкновениях, обнажающих истину. Можно прочесть и выучить по учебнику все, что нужно, но это еще не собственная позиция...
Она меня опять не слышит.
— Из-за одной глупой девчонки — бросать тень на всю область? И это накануне перевыборов в наших организациях!
Свист летящей стрелы одним касанием вошел в мой слух. Гнев мгновенно снес все преграды. Удобно, неудобно, что из этого выйдет — какое это имеет значение? На моих глазах засыпают кучей словесного шлака живое, жгучее, еще не отлившееся ни в какую удобную форму беспокойство. Девочка потерялась. Может, не одна она? Среди взрослых людей, озабоченных своими важными делами, бродят ребята, оглушенные громыханьем пустых слов (нашлась рядом какая-нибудь Миронова!). Они нас уже почти не слышат. А мы их?
Вокруг множество знакомых с отличным слухом. Тот же Виктор из отдела пропаганды... А «функции» все нипочем. Пока еще не поступило распоряжения на официальной бумаге, что, дескать, пора, обратите внимание.
Возможно, я опять преувеличиваю. Но ведь Миронова — учительница. Тоже учительница! Как трудно думать: тоже.
Никуда не могу деться от неумолимых напоминаний: «Так что же ты не выходишь перед нами, как прежде выходила? Чего ждешь? Учи, что делать, раз ты наставница. Иди первая».
Она не знает, не помнит этого: зачем усложнять, когда сегодняшний день, как молодой поклонник, — вот он, здесь, почти у ее ног!..
И снова вечерний трамвай, слегка раскачиваясь, вышел на дугу между вокзалом и моей заводской окраиной. Вот и мост. Черкнула под ним электричка. Летит в окно ветер остывающего дня. Неясная мне самой тревога приблизилась, она здесь, рядом. Догадка отлилась в четкий образ. Мне вдруг представилось — в какую-то долю мгновения — как летит стрела, пущенная тугой тетивой. Не выбирает направления, оно ей задано изначально. И не уклониться ей, не замедлиться. Будет стена, на пути, она с той же неумолимостью понесется навстречу.
Да, не соглашаться с Мироновой, не прощать ей — это я могу. А если и к себе с такой же мерой?
Когда надо ввязаться в спор, пойти против предрассудков, что стоят на земле куда тверже, чем я, и бывает страшновато, кто-то несговорчивый твердит обо| мне: «Только попробуй отвернуть!»
Защищаюсь как могу: «Опять бесконечное беспокойство. А станут ли еще слушать? Да и силенок маловато». Хочется в сторонку, и робость готова оправдать благоразумный нейтралитет, а приходится подниматься, выходить вперед и с бьющимся сердцем принимать вызов. Даже когда понимаю, что берусь не за свое дело, и что противник мне не по плечу.
