От тёмного вороха кустов на той стороне двора отделилась чёрная тень. Прыгая по снегу, она приближалась к крыльцу, пока не попала в пятно света и не оказалась Табуретом.
– Вернулся, брат?
Арсений присел на корточки, протянул руку. Кот боднул головой его скрюченные ледяные пальцы. Перо чесал его между ушей, почти не ощущая тепла. Второй рукой он изредка подносил ко рту сигарету, глубоко затягивался и выдыхал вверх, к звёздам, чтобы не спугнуть Табурета табачным дымом.
Когда сигарета догорела до фильтра, ладони ныли уже нестерпимо, а бинты смёрзлись твёрдыми складками. Кончики пальцев посинели.
Ну чё, хватит с тебя ванильных страдашек?
А делать-то нечего, сам ты не перемотаешься.
Арсений отбросил окурок в темноту, поднялся. Приоткрыл дверь и обернулся на кота.
– Домой пойдёшь, бродяга? – спросил по-русски. Табурет воспользовался приглашением и прошмыгнул мимо его ног внутрь.
– Джим, а Джим, – Арсений осторожно потолкал дока локтем. Опасался трогать ладонью, чтобы не наоставлять кровавых пятен на одеяле. Джим не посыпался, сопел себе в наволочку. – Я знаю, что совершаю тяжкий грех против великого таинства ночного сна, но блин… или пробормочи хотя бы где у тебя бинты…
Рядом на кровать запрыгнул Табурет, всё ещё холодный и пахнущий морозом, замурчал, ткнулся головой в коленку Пера. Наверно, решил, что его собираются гладить.
Джим приоткрыл глаза. Поморгал, сбрасывая сонное оцепенение, и недоумённо уставился на Арсения.
– Арсень? – Он поёжился под одеялом. Табурет, недовольно мявкнув, спрыгнул с беспокойной поверхности. – Что… что случилось?
– Ничего из ряда вон. – Перо выставил перед собой обмотанные ладони. – Героев надо перематывать. А потом можешь послать меня и спать дальше.
– Надо же…
Джим вылез из-под одеяла, снова поёжился и жестом попросил сумку. Достал бинты, перекись, бутылёк воды. Окинул взглядом промокшие от крови бинты и бутылёк отложил.
– Это первый раз, когда ты разбудил меня для перевязки, кажется. Что с тобой?
– Со мной… ну, Табурет, – Арсений махнул рукой в сторону предполагаемой дислокации кота. Он урчал где-то в подкроватной темноте. – И ещё… коробки на стуле. Это всё тебе. Я, правда, дизайн слегка подпортил кровавыми отпечатками, но ты не переживай, это стильно смотрится.
– И заморозил бинты. Курил на улице, да? С мыслями о твоём благоразумии я явно поторопился.
Джим зевнул, прикрывшись ладонью, и снова подтянул к себе бутылёк. Не размачивать, так размораживать. Мягко провёл пальцами по перемотанной арсеньевской ладони.
– А зачем, напомни, мне коробки с кровавым дизайном?
– Затем, что там посылка Джона. Правда, я не сверял со списком. Может, пока посмотришь? А я согласен посидеть и поистекать кровью на твоё одеяло ещё минут десять.
Файрвуд замер – кажется, даже дышать перестал, но через несколько секунд медленно смочил вату и принялся размачивать бинты.
– Нет. Она… никуда не денется. Теперь. А твои руки в ужасном состоянии.
– Да не, всё как обычно.
– А мне кажется, что хуже.
В молчании Джим отмочил и размотал бинты, очистил – насколько получилось – перекисью кожу. Нахмурился.
– Сколько сегодня было?
– Эмм… тридцать с небольшим.
– Ясно.
Доктор мягко переложил израненную ладонь к себе на колени – стекающая перекись оставляла на его серых спальных штанах розоватые следы – и подтянул к себе сумку.
– Готовься. Будем накладывать швы.
– Швы так швы. – Арсений не смотрел на самого Джима, только краем глаза улавливал его движения – шурудит в сумке, вытаскивает необходимое. Табурет, заскучав сидеть под кроватью, юркнул в дверь.
На кухню пойдёт, жрать. А Дженни там и нету
– Было так… может дней пять назад, не помню, – позвякивание и слабый взблеск склянок, шуршание ваты, – я фотографию сделал. Знаешь, как ты… сидишь у дивана, в гостиной, пальцы в волосах, колени прижаты… – он вслушался в замершее молчание, потом продолжил, – не знаю, зачем говорю, даже не спрашивай. Просто… Сделал и потом всё сидел рядом, думал – а вот если бы кто-то в этот момент вошёл. Ну, понимаешь? Сказал бы, что я бессердечная тварь. А это хорошая фотография. С точки зрения передачи, Джим, очень хорошая. В ней и отчаяние, и безнадёжность… такая, от которой нож к горлу приставляешь… Но… даже не в этом дело. Я просто не знаю, поймёшь или нет, зачем я… Или там… – Арсений помотал головой. – А, ладно. Я заткнулся. Заткнулся, Джим. Всё. Зашивай уже.
Джим ещё раз залил раны перекисью, ввёл обезболивающее – из той самой поставки по случаю арсеньевского пробуждения. Слегка наклонил голову и, кивнув сам себе, отложил ладонь и затрещал разрываемым на одной из коробок скотчем.
– Ты говори. Не стоит акцентировать внимание на зашивании. Я сейчас… – зашуршал какими-то маленькими свёртками-коробочками внутри большой коробки, – иглы хирургические найду, и буду отвечать. Ими лучше, да и опробую заодно.
