– Какой есть, – ответил он вслух и оторвал спину от дерева.
Надо было идти на перевязку, да и в целом, хватит тут стоять. Комары.
Джим перевязал его молча, вколол обезболивающее, потом попросил посидеть так. У него забот хватало: пока шли похороны, до спальни добрался полуживой Рой, который ещё и умудрялся тащить, завалив на плечо, далеко не хрупкую Томпсон. Девушка была без сознания, оба оказались избиты и в крови.
Когда Арсений только зашёл в комнату, Рой отсалютовал ему грязной забинтованной ладонью. Наполовину залитая кровью и начавшая слева опухать физиономия перекосилась в демонстрации улыбки. Правда, он тут же зашипел.
– Сиди, герой, – вырвалось у Пера. Джим временно оставил обработку ран Нэт и занялся его ладонями. После Арсений сидел на краю кровати у забывшегося сном хвостатого. Обезболивающее действовало. Адово пламя, жрущее разодранные руки, отступало.
Каково ему будет как проснётся
А
Плохо.
– Обешьяна наш… шкотина… подвешил на балке, – шепелявий Рой, которому приспичило пообщаться. – Как котят шкрутил… Вниж башкой. Щилища… Перо! Перо, ты прав был.
– Чего?
– Ну не шеловек он.
– Ну, рад за твоё прозрение. Не говори, а, а то мне на тебя смотреть больно.
– Да ну ты шлушай, он… Как бокшёрские груши отметелил…
Джим спокоен. Скручивает в жгут перевязочную тряпку.
– Рой, открой рот, пожалуйста.
Подпольщик покосился на него и живо последовал инструкции с точностью до наоборот, замотав головой.
Арсений даже улыбнулся.
– Дженни большую чайную церемонию устраивает, – сказал Джиму, чтобы отвлечься от тоскливых мыслей. – Просила меня к тебе подкатить на эту тему, чтобы в спальне разрешил. Для всех. Ей Исами, вроде как, перед смертью дня за два отдала пакет с заваркой и сказала… в общем… Если что, почтить её память так. Чаем.
– Тоже пойдёшь? – Красноречиво погрозив Рою жгутом, Джим снова принялся за перевязывание. Жгут далеко не откладывал.
– Если будет тут – да. Во двор тащиться сил нет, да и лазарету нашему…
Рой хотел возразить, но увидел отложенный Джимом на тумбочку жгут и промолчал.
– …короче, разрешай уже. А то я Джен знаю, она чай заваривать в коридоре перед дверью начнёт.
– Арсений, я не могу запретить такое. – Джим прикрывает глаза и чуть улыбается. Даже красиво, если бы не такая измождённость. – Конечно, это нужно сделать. Да и сидеть вы будете тихо, никому не помешаете.
– Тогда пойду, быстро оповещу наших чайных фей. И подушки надо бы по дому собрать.
Подняться. Не удержавшись, подойти и чмокнуть Джима в щёку. И внутри там, в серости, в тоске беспросветной по погибшей сестре, в холоде от Сида мельком – что-то сразу радостное, хоть что-то во всей творящейся дряни. Родной. Любимый. Живой.
Рой хмыкает и начинает усиленно изображать заинтересованное разглядывание потолка.
На своей щеке – прикосновение пальцев. Мягкое, совсем не такое, как у Кукловода – властное и твёрдое.
– С церемонии вернёшься, будешь усиленно спать.
– Я оттуда вернусь прямо сюда, напившись чаю, и завалюсь спать. Скажу кому-нибудь, чтоб матрас мне притащили. Ну всё, пошёл. Готовься к нашествию подушек.
Арсений перекинул через плечо многострадальную сумку.
– Можешь отключать опцию «я предмет мебели», – сказал Рою, огибая кровать. – На сегодня ничего выше рейтинга для подростков не будет.
Подпольщик невнятно хмыкнул.
– Ну в кои-то веки предштавилась вожможность пошмотреть качественную бешплатную гей-порнушку, а ты…
– У тебя всё ещё есть возможность получить жгут, и совершенно бесплатно, – напомнил Джим между делом, продолжая обрабатывать раны бесчувственной Нэт.
Рой пробурчал что-то совсем уж тихое и умолк.
Арсений, покидая комнату, слегка улыбался.
Дженни на тёмной холодной кухне переставляет посуду, отбирая нужное. Кружки – в тазик, их потом в спальню, большой чайник, в него сразу покидать чабрец и мяту, всем должно хватить…
Руки мелькают над коробками, чашками, ложками.
Так проще не думать. Исами они оплакали у могилы, теперь хватит. Теперь надо идти дальше.
Только глаза щиплет, и всё тут!
На плите уже кипит кастрюля, начинает пахнуть овсянкой. Дженни поднимает голову. Непривычно видеть такого Джима, как он стоит и помешивает варящуюся кашу. Будто тот прежний, подпольщик, лохматый и несуразный, что втихую таскал продукты из запасов для своих кулинарных шедевров.
И она на секунду будто та, носящаяся по освещённой кухне в клубах пара от кастрюль, в тёплых запахах супа, рыбного пирога и печенья, суховато-пряном – приправ, между раковиной-плитой-холодильником и в промежутках всплескивающая руками: ах, да что же это, так до следующей поставки не протянем!
Видение тает.
Кухня тёмная, освещена голубоватым от горящего пропана.
Дженни старается улыбаться сквозь слёзы.
Она уже знает – всё временно. Мир такой хрупкий, будто вокруг пламени свечки кто-то соткал тончайший хрустальный кокон. Чуть горячее стать пламени – и расплавит.
