Разумеется, есть множество способов получить максимально полное впечатление от превосходно устроенной выставки Клода Моне в парижском Гран-Пале. Посетитель может пройти по ней, словно по деревенской тропинке, – вдоль берега, через рощи и леса, чтобы в конце концов оказаться в Живерни, где художник разбил прекрасный сад и раз за разом, уже на склоне дней, возобновлял попытки написать свои знаменитые кувшинки. Ландшафт, по которому ведет нас эта тропинка, узнаваемо французский – как и само понятие «импрессионизм». Это природа, влюбляющая во Францию, какой она была сто лет назад.
Или же посетитель может сосредоточиться на каком-либо одном полотне – например, «Petit Ailly, Varengeville, plein soleil»[95] (1897). Моне неоднократно писал вершину утеса, сбегающий к морю заросший овраг и так называемый домик рыбака. Этот мотив был для него неисчерпаем. Стоя перед картиной, можно позволить взгляду потеряться в ней, переходя от одной «запятой» масляной краски к другой, мазок за мазком, касание за касанием. Эти бесчисленные касания постепенно сплетаются – но не в ткань, а в корзину солнечного света, который вобрал в себя все звуки нормандского побережья; и мало-помалу корзина превратится в ваш собственный день, проведенный у моря.
Или воспользуйтесь возможностью, которую предоставляет эта выставка, устроенная через 84 года после смерти Моне, чтобы переосмыслить его творчество. Не для того, чтобы ввязываться в академические споры историков искусства, а в надежде на то, что вам удастся яснее понять, чего достиг Моне и как его творчество влияет на нас сегодня.
О Моне обычно думают как о признанном лидере, иконе импрессионизма. Считается, что импрессионистов вдохновляли новые сюжеты, открытые ими на пленэре, где царит естественный, природный свет, всегда разный – в зависимости от времени суток и погоды. Их целью было уловить и передать свое впечатление от мимолетных мгновений – часто счастливых. Свет и цвет возобладали над формой и повествованием: в основе нового искусства лежало пристальное наблюдение за переменчивыми атмосферными эффектами. Эту эфемерность импрессионисты одновременно и прославляли и оспаривали. Все это происходило в культурной среде, где высоко ценился позитивизм и прагматизм.
Моне тридцать раз писал фасад Руанского собора, и каждое полотно схватывало новую и совершенно отличную от предыдущей трансформацию освещения. Одни и те же два стога в поле он писал двадцать раз. Иногда художник оставался доволен, чаще – разочарован. Тем не менее он продолжал работать, неустанно что-то искал, полный решимости добиться верности… но чему? Мимолетному мгновению?
Как многие художники-новаторы, Моне, как мне кажется, не вполне понимал, чего он сумел достичь. Точнее, он не мог сформулировать свое достижение. Мог только интуитивно чувствовать его – и вновь подвергать сомнению.
Для переосмысления творчества Моне ключевую роль может сыграть полотно «Камилла Моне на смертном одре» (1879). Мы видим женскую голову на подушках, обмотанное платком лицо, полуоткрытые рот и глаза, безвольно опущенные плечи. Цвета – оттенки тени и угасающего солнечного света на пригорке (здесь это подушки), когда на него ложится снег. Диагональные мазки острой, разящей кисти. Мы видим неподвижное лицо Камиллы сквозь снежную бурю утраты. Большинство картин, изображающих человека на смертном одре, заставляют вспомнить о гробовщиках. Большинство – но не картина Моне: она о расставании, об уходе куда-то в иное пространство. И это один из великих образов скорби.
За много лет до преждевременной смерти Камиллы Моне написал уголок заснеженного поля, где вдали, на калитке, устроилась сорока. Он так и назвал полотно: «La Pie» («Сорока»). Наш взгляд прикован к черно-белой птице, поскольку та находится в фокальном центре композиции, но также и потому, что она в любой момент может улететь. Вот сейчас взмахнет крыльями и улетит куда-то.
Через год после смерти Камиллы Моне написал серию полотен с изображением ледохода на Сене. К этому сюжету он обращался и раньше. Картина называется «La Débâcle» («Вскрытие льда»). Художник зачарован разрушением и смещением льда, который еще недавно, до наступления оттепели, казался таким прочным, незыблемым, однородным. А теперь он разбит на куски и его несет вниз по течению.
Отдельные льдины – более или менее белые прямоугольники – напоминают мне дрейфующие незаписанные холсты. Интересно, приходила ли та же мысль в голову Моне? Этого мы никогда не узнаем.
Все его картины – о течении, потоке. Но тот ли это поток времени, который подразумевает концепция импрессионистов? Я так не думаю.
