Портреты (сборник) полностью

Куст сирени на картине Моне одновременно и более четок, и более размыт, чем любое изображение, какое вам доводилось видеть прежде. Все так или иначе принесено в жертву оптической точности цвета и тона. Пространство, размеры, действие (история), идентичность – все подчинено игре света. Тут можно вспомнить, что написанный свет, в отличие от реального, не прозрачен. Написанный свет, скрывающий, хоронящий написанные предметы, немного напоминает снежный покров на пейзаже. (И не потому ли Моне привлекал снег, под которым вещи исчезают, не теряя при этом своей первичной реальности, – не отвечало ли это некой глубинной психологической потребности?) Так, значит, новая энергия все-таки оптическая? Моне был прав, когда кивал в ответ? Написанный свет доминирует надо всем? Нет – потому что такой подход игнорирует подлинное воздействие картины на зрителя.

Сочетание точности и размытости изображения заставляет вас по-новому увидеть сирень, которую вы некогда видели. Точность стимулирует вашу визуальную память, а размытость приветствует и вбирает в себя ваши воспоминания, как только они у вас возникли. Более того, обращение к зрительной памяти воскрешает хранящийся там образ настолько ярко, что из прошлого всплывают воспоминания, связанные и с другими органами чувств: память о запахе, тепле, влажности, ткани платья, продолжительности второй половины дня. (Тут нельзя не вспомнить сонет Бодлера «Соответствия».) Вас захватывает нечто вроде водоворота чувственных воспоминаний и несет к вечно отдаляющемуся моменту удовольствия, который есть и момент полного вновь-понимания.

Интенсивность этого опыта может быть галлюцинаторной. Падение в прошлое, навстречу прошлому, с его нарастающим возбуждением, которое в то же время зеркально противоположно ожидаемому, поскольку это возвращение, уход в себя, в чем-то сравним с оргазмом. В конце концов все происходит одномоментно и неотделимо от лилово-розового огня сирени.

И все это следует, как ни удивительно, из слов самого Моне, который не раз, немного варьируя, высказывал ту же мысль: «Мотив для меня всегда вторичен; мне важно показать, что происходит между мной и мотивом» (1895). Он, конечно, имел в виду цвета, но зрителю придут на ум воспоминания. Обобщая, можно сказать: если импрессионизм вызывает у нас ностальгию (хотя очевидно, что в некоторых случаях интенсивность воспоминаний исключает ностальгию), то происходит это не потому, что мы живем на век позже, а просто потому, что именно так и следует читать картины импрессионистов.

Что же изменилось с появлением импрессионизма? Раньше зритель входил в картину. Рама или края полотна служили порогом. Картина создавала собственные пространство и время, которые были подобны алькову мира, и опыт их восприятия – более отчетливый, чем это бывает в жизни, – оставался неизменным и всегда «открытым для посещения». Организация перспективы тут ни при чем: то же самое, например, можно сказать и о китайском пейзаже эпохи Сун. Дело скорее в постоянстве, чем в пространстве. Даже когда запечатленная сцена представляет одно-единственное мгновение, как, например, в «Распятии святого Петра» Караваджо, эта моментальность заключена внутри временно́й протяженности: тяжелая работа по поднятию креста представляет собой некий всеорганизующий центр картины. И, оказавшись «внутри», зрители проходили там вместе с другими такими же зрителями – в чертогах царя Соломона на фреске Пьеро делла Франческа,[93] в сцене на Голгофе Грюневальда или в спальне Рембрандта. Но не на вокзале Сен-Лазар Клода Моне!

Импрессионизм завершил то, прежнее пространство и то время. На импрессионистской картине все написано так, что вы поневоле понимаете: всего этого больше нет. В этом, и только в этом импрессионизм близок к фотографии. В картину импрессиониста нельзя «войти»; взамен она извлекает воспоминания из глубин вашей собственной памяти. В каком-то смысле она более активна, чем вы, – именно здесь рождается пассивный зритель; все, что вы получаете, есть результат того, что происходит между вами и картиной, но не внутри нее. Извлеченные на поверхность воспоминания часто приятны: солнечный свет, берег реки, поле маков, но в чем-то и мучительны, поскольку каждый из зрителей остается в одиночестве. Зрители разделены, как импрессионистские мазки кисти на холсте. Места встречи больше нет.