Портреты (сборник) полностью

Так не проще ли забыть о грусти в глазах Моне или списать это на его личный опыт, в котором были и бедная юность, и ранняя смерть его первой жены, и гаснущее в старости зрение? И не рискуем ли мы в противном случае объяснить историю Египта последствиями улыбки Клеопатры? Давайте все же рискнем.

За двадцать лет до цикла с фасадом Руанского собора Моне (ему было тогда 32 года) написал картину «Impression, soleil levant» («Впечатление. Восход солнца») – от ее названия критик Кастаньяри и произвел словечко «импрессионист». На картине был изображен вид на порт Гавра, города детства Моне. На переднем плане – крошечный силуэт человека, который стоя гребет в шлюпке, рядом с ним еще одна, сидящая фигура. В утренней дымке проступают мачты и подъемные краны. На небе, но пока еще невысоко, – маленькое оранжевое солнце, а внизу – его воспаленное отражение в воде. Это образ не рассвета (утренней зари), а всего сегодняшнего дня, который появляется украдкой, так же как украдкой ушел день вчерашний. Настроение напоминает стихотворение Бодлера «Сумерки утра», где наступающий день сравнивается с всхлипыванием только что проснувшегося человека.

Но почему от этой картины веет меланхолией? Почему, например, не вызывают такого настроения очень похожие сцены у Тёрнера? Ответ в самом живописном методе, в той самой практике, которая получила название «импрессионизм». Прозрачность тонкого пигмента, представляющего воду (сквозь красочный слой проступает фактура холста); быстрые, похожие на обломки соломинок мазки, передающие рябь на воде; грязноватые тени; дополнительно окрашивающие воду отражения; оптическая достоверность и объективная неопределенность – все это делает сцену какой-то непрочной, ненадежной, словно сшитой из ветхой материи. Это образ бездомности. Сама ее зыбкая нематериальность говорит о том, что в ней не найти убежища. На ум приходит образ человека, пытающегося отыскать дорогу домой среди театральных декораций. Строчки Бодлера из «Лебедя», опубликованные в 1860 году, хорошо передают печальный глубокий вздох – так точна эта сцена, которую сердце не хочет принять!

Если импрессионизм передавал «впечатления», то какую перемену в отношениях между наблюдаемым и наблюдателем это подразумевает? (Наблюдатель в данном случае – и художник, и зритель.) На вас не произведет впечатления сцена, которая кажется знакомой вдоль и поперек. Впечатление всегда более или менее мимолетно, это то, что остается, потому что сама сцена уже исчезла или изменилась. Знание может сосуществовать с уже известным; впечатление, напротив, выживает в одиночку. Как бы напряженно и эмпирично ни наблюдалось нечто в данный момент, впечатление, как и воспоминание, впоследствии невозможно верифицировать. (Всю свою жизнь, чуть ли не в каждом письме, Моне сетовал, что не может завершить начатую картину, поскольку погода и, следовательно, объект изображения, или мотив, безвозвратно изменился.) Новые отношения между сценой и наблюдателем оказались таковы, что сцена сделалась более эфемерной, более химерической, чем наблюдатель. И мы поневоле возвращаемся все к тем же строчкам Бодлера: «La forme d’une ville…»

Предположим, мы изучаем такой опыт восприятия на примере типично импрессионистического полотна. Весной того же года, когда написан «Восход солнца» (1872), Моне написал две картины, изображающие сирень в его саду в Аржантёйе. На одной сиреневый куст написан в пасмурный день, а на другой – в солнечный. На лужайке под сиренью на обоих полотнах расположились три с трудом различимые фигуры. (Полагают, что это Камилла, первая жена Моне, и Сислей с женой.)

На «пасмурной» картине фигуры напоминают мотыльков в тени сирени, а на второй, залитой солнечным светом, они мимикрируют, как ящерицы. (Распознать их присутствие зрителю помогает опыт созерцания первой картины: благодаря этому удается заметить профиль с маленьким ухом, каким-то образом отличить его от почти идентичных пятен-листьев.)

На «пасмурной» картине цветущая сирень мерцает, как розовато-лиловая медь; на «солнечной» все пылает, как только что зажженный камин. Картины оживляются разными видами световой энергии, здесь нет и следа обветшалости – все сияет. Чисто оптический эффект, скажете вы? Моне кивнул бы в ответ. Он был немногословен. Однако тут все не так просто.

Глядя на куст сирени, вы ощущаете совсем не то, что чувствуете, стоя перед любой из более ранних его картин. Разница не в новых оптических элементах, а в новом отношении между тем, что вы видите сейчас, и тем, что видели раньше. Каждый зритель поймет это после небольшого размышления. Остальное зависит от личного выбора: каждый волен назвать картины, в которых это новое отношение открывается наиболее явно. К вашим услугам сотни импрессионистских полотен, написанных в 1870-е годы, – выбирайте любое.