Портреты (сборник) полностью

Разумеется, нет сомнений в том, что воображение и вкус Матисса связаны с миром так называемой французской haute bourgeoisie.[100] Никакой другой класс не тяготел до такой степени к изоляции, утонченности и роскоши – ко всему, что выражено в работах Матисса. Ограниченность Матисса (не могу припомнить другого художника-модерниста, который столь мало интересовался бы историей или психологией) спасла его от негативных и деструктивных последствий образа жизни того класса, которому принадлежало его искусство. Именно ограниченность взглядов позволила Матиссу получать удовольствие от того, что его окружало, и при этом не растлиться, с одной стороны, и не превратиться в критика – с другой. На протяжении всего творческого пути ему удавалось сохранить в себе нечто вроде наивного восхищения, столь свойственного Веронезе, – восхищения богатством, разнообразием, великолепием жизни. Круг его мыслей и образов составляли исключительно шелка, сказочная меблировка, пробивающийся сквозь ставни солнечный свет Лазурного Берега, женщины, у которых только и заботы что валяться на траве или на ковре, услаждая невозмутимые взоры мужчин, клумбы, домашние аквариумы, драгоценности, одежда от модных кутюрье, роскошные фрукты, – словно все эти атрибуты довольства и успеха, не подпорченные упоминанием об их стоимости, по-прежнему оставались главными объектами вожделения человечества. Но из созерцания всего этого он умел выделить опыт чувственного удовольствия, и если не ассоциировать этот опыт с породившими его историческими обстоятельствами, то он оказывается до какой-то степени универсальным.

Самый последний период творчества Пикассо прошел под знаком сексуальности. Глядя на его поздние работы, я снова и снова вспоминаю стихотворение Уильяма Батлера Йейтса «Шпоры», написанное поэтом перед смертью:

Но почему же подобной озабоченности так кстати пришлись возможности живописи? Почему живопись делает ее столь красноречивой?

Прежде чем попытаться ответить, давайте немного расчистим площадку. Фрейдовский анализ, сколь ни полезен он в иных обстоятельствах, не будет особенно плодотворен, поскольку его интересует по преимуществу символика и бессознательное. А вопрос, который я ставлю, касается сугубо физического и явно сознательного.

Не помогут тут, как мне кажется, и философы, занимающиеся обсценным, вроде почтенного Жоржа Батая, поскольку – несколько переиначивая вышесказанное – они, как правило, слишком литературны и психологичны для внятного ответа на такой вопрос. Нам надо попросту сосредоточиться на красках и на том, как выглядят тела.

На первых рисунках, сделанных человеком, изображены тела животных. Начиная с той далекой поры большинство картин в мире изображают те или иные тела. Я говорю это не для того, чтобы принизить значение пейзажа и других позднейших жанров, и не для того, чтобы навязать какую-то иерархию. Но если вспомнить, что первая и основная функция искусства – имитировать присутствие чего-то отсутствующего здесь и сейчас, то стоит ли удивляться, что художники изображали обычно именно тела. В их присутствии мы нуждаемся в нашем коллективном или индивидуальном одиночестве для утешения, обретения сил, для ободрения, для вдохновения. Картины составляют компанию нашим глазам. А компания подразумевает наличие тел.

Попробуем теперь – пусть и рискуя впасть в неимоверное упрощение – представить, как обстоит дело в других искусствах. Любые формы повествования предполагают действие во времени: у них есть начало и конец. Поэзия обращается к сердцу, к ране, к мертвым – ко всему, что существует в сфере межличностного опыта. Музыка сообщает о том, что находится за пределами данности: это все бессловесное, невидимое, необузданное. Театр воспроизводит прошлое. Живопись имеет дело с физическим, осязаемым, происходящим здесь и сейчас. (Неразрешимая проблема, с которой столкнулось абстрактное искусство: как преодолеть эти качества живописи.) Искусство, ближе всего стоящее к живописи, – это танец. Они оба исходят из тела, создают образ тела, оба физичны в изначальном смысле этого слова. Важнейшая разница состоит в том, что танец, подобно повествованию или театральному действу, имеет начало и конец, то есть существует во времени, в отличие от живописи, которая сиюминутна. (Скульптура – в силу того, что она явно статичнее живописи, часто лишена цвета и обычно не ограничена рамой, а потому воспринимается не так лично, – отдельная тема.)