Итак, живопись предлагает осязаемое, сиюминутное, незыблемое, постоянное физическое присутствие. Живопись – наиболее чувственное из искусств. Тело к телу. Одно из тел принадлежит зрителю. Это не значит, что цель любого живописного полотна – возбудить чувственность; многие полотна аскетичны. Трактовка чувственного меняется с течением веков вместе с изменением идеологии. Соответственно меняются и гендерные роли. Так, например, живопись может представить женщину как пассивный сексуальный объект или как активного сексуального партнера, как угрозу, или как богиню, или как земную возлюбленную. Однако в любом случае искусство живописи начинается с того или иного чувственного посыла. Вспомним популярные в прошлом черепа, лилии, ковры, красные занавесы, мертвецов – и всякий раз, каким бы ни оказалось наше итоговое впечатление от картины, вначале (если картина не мертворожденная) мы испытываем то или иное чувственное потрясение.
Используя слово «чувственный» по отношению к человеческому телу и человеческому воображению, мы подразумеваем «сексуальный». И именно здесь занятие живописью приобретает таинственность.
Визуальный аспект играет важную роль в сексуальной жизни многих животных и насекомых. Цвет, форма, воспринимаемый зрением язык жестов могут настораживать или привлекать представителей противоположного пола. Для людей роль визуальных факторов еще важнее, поскольку зрительные сигналы обращены не только к рефлексам, но и к воображению. (Визуальное, возможно, играет более важную роль в жизни мужчин, чем женщин, но оценить это сложно из-за доминирования сексистских традиций в современной индустрии клишированных визуальных образов.)
Грудь, сосок, лобок, живот – естественные оптические фокусы желания, и их естественная окраска увеличивает силу их привлекательности. И если зачастую об этом не говорится прямо и просто (как на спонтанных граффити в общественных местах), то исключительно из-за гнета пуританского морализма. Но правда в том, что все мы скроены одинаково. Другие культуры в другие эпохи подчеркивали привлекательность и актуальность этих частей тела при помощи косметики, которая придает дополнительную выразительность естественной окраске тела.
Если принять, что живопись – искусство, наиболее приспособленное для изображения тела, и что тело, для того чтобы выполнить свою основную, репродуктивную функцию, использует визуальные сигналы и другие стимулы полового возбуждения, то мы начнем понимать, почему живопись и эрогенность всегда где-то рядом.
Тинторетто написал «Портрет женщины с обнаженной грудью», который находится сейчас в Прадо. Образ женщины, открывающей грудь чужим взорам, есть одновременно воплощение особого дара, таланта, самой сути живописи. Говоря совсем просто, живопись (со всей ее искусностью) только подражает природе (со всей ее хитроумностью), привлекая внимание к соску и его ареоле. Тут задействованы два очень разных вида «пигментации», используемые для достижения одной цели.
Однако как сосок – только часть тела, так и его обнажение – только часть картины. Картина – еще и отрешенное выражение лица женщины, и совсем не отрешенный жест ее рук, ее просвечивающая одежда, ее жемчуг, ее прическа, ее неубранная прядь волос на затылке, стена или занавес телесного цвета позади нее, а также мерцающие оттенки зеленого и розового, столь любимые венецианскими художниками. Благодаря всем этим элементам
Тинторетто[102] получил свое прозвище по профессии отца, который занимался окраской тканей. Сын поднялся на ступеньку выше и занялся искусством, но, как и всякий живописец, остался «красильщиком» тел, кожи и конечностей.
Давайте представим, что картина Тинторетто висит рядом со «Старухой» Джорджоне, написанной на полвека раньше. Сопоставление этих двух полотен показывает, что интимное и особенное отношение между краской (пигментом) и плотью не обязательно указывает на сексуальный соблазн. Картина Джорджоне как раз об утрате силы соблазна.
Боюсь, никакими словами не выразить всю печаль плоти старой женщины, которая заключена в жесте ее правой рукой, очень похожем и в то же время таком непохожем на жест молодой женщины у Тинторетто. Но почему мы так остро чувствуем эту печаль? Потому что краска стала плотью? Это почти, но не совсем верно. Скорее потому, что краска – способ коммуникации для этой плоти, ее жалоба.
И наконец, пора вспомнить о картине Тициана «Тщеславие», которая хранится в Мюнхене. Женщина сняла с себя все драгоценности (кроме обручального кольца), отказалась от любых украшений. «Мишура», отброшенная как знак тщеты, отражается в темном зеркале, которое женщина держит в руках. Однако даже в этом менее всего подходящем для изображения соблазна сюжете ее голова и плечи вопиют о желанности. И вопль этот выражен в краске.
