Творчество Пери по качеству очень неровное. Его неуступчивый характер воздвиг барьер против всякой критики, против любого вообще замечания, и потому в каких-то отношениях он не смог полностью раскрыться как художник. Сам он был плохим судьей собственных произведений. Иногда делал вещи на редкость грубые и банальные. Но мог создать и произведение, полное жизни, одухотворенное идеей гуманизма. Я не думаю, что здесь нужно раскладывать все его наследие по полочкам. Зритель поймет и сам. Лучшие из работ Пери выражают то, во что он верил. Это может показаться не таким уж большим достоинством, но на самом деле это редкое свойство. Большинство произведений искусства либо циничны, либо лицемерны, а порой в них столько всего намешано, что смысл исчезает.
Петер Пери… Я как наяву вижу его, когда пишу эти слова. Человек, которого я никогда как следует не знал. Человек, который, по правде говоря, всегда относился ко мне с долей подозрения. Чего я только ни делал, чтобы как-то ему помочь, но так и не сумел развеять его подозрений. Я ведь не прошел тех испытаний, которые прошли его настоящие друзья в Будапеште и Берлине. Я был человеком сравнительно привилегированным, родом из сравнительно благополучной страны. Я все еще хранил верность тем политическим убеждениям, которые он давно оставил, но я не оплатил их и малой долей той цены, какую заплатил он и его друзья. Не то чтобы он не доверял мне; он просто оставлял за собой право на сомнение. Невысказанное сомнение читалось только в его всепонимающих полуприкрытых глазах. Возможно, он был прав. Но если бы мне довелось столкнуться с испытаниями, через которые прошел Петер Пери, то, думаю, мне помог бы его пример. И вот тогда его сомнения на мой счет, возможно, слегка бы уменьшились.
Пери страдал, и во многом его страдания были прямым следствием его позиции и его поступков. Его судьба не случайно сложилась так, а не иначе. Он редко оказывался пассивной жертвой. Кто-то скажет, что он страдал напрасно, что вполне мог бы избежать большей части своих невзгод. Но Пери жил в соответствии с законами необходимости, которые сам установил. Он верил, что для него нет ничего хуже, чем презирать самого себя, имея на то веские основания. И эта вера, вовсе не иллюзорная, и была мерой его благородства.
Через неделю после смерти Джакометти журнал «Пари матч» опубликовал замечательную фотографию, снятую месяцем ранее. На этом фото Джакометти один под дождем переходит улицу поблизости от своей мастерской на Монпарнасе. Хотя руки продеты в рукава плаща, сам плащ вздернут вверх и натянут на голову наподобие капюшона; так он и идет под дождем – сжав плечи, ссутулившись.
Сильное впечатление, которое произвела эта фотография в момент публикации, связано с тем, что она создавала образ человека, на удивление легкомысленно относившегося к удобствам жизни. Человек в мятых брюках и старых башмаках одет явно не по погоде. Очевидно, он просто не обращает внимания на время года.
Фотография замечательна тем, что многое говорит о характере Джакометти. Плащ он, похоже, у кого-то одолжил. И под плащом у него, кажется, нет ничего, кроме этих самых брюк. Он выглядит как случайно выживший в какой-то катастрофе, но при этом в образе нет ничего трагического. Это человек, который привык к своему положению. Хочется даже сказать «как монах», особенно потому, что натянутый на голову плащ напоминает монашескую мантию с капюшоном. Сравнение, однако, хромает. Символическая бедность куда органичнее сочеталась с Джакометти, чем с большинством монахов.
После смерти художника восприятие его произведений всегда меняется. И настает момент, когда никто уже не помнит, как их воспринимали при его жизни. Иногда можно узнать, что писали об этом современники. Разница в акцентах и интерпретации во многом зависит от исторического этапа. Но ведь и смерть художника – всегда демаркационная линия.
Сейчас мне кажется, что никогда прежде смерть художника не меняла восприятия его произведений настолько, как в случае Джакометти. Черед двадцать лет никто уже не в состоянии будет понять суть этой перемены. Всем будет казаться, что его творчество вернулось к норме, хотя в действительности оно превратится уже в нечто иное – свидетельство из прошлого, в то время как на протяжении сорока последних лет жизни автора оно являлось скорее подготовкой к тому, что должно произойти.
Причина, по которой смерть Джакометти радикально изменила понимание его работ, заключается в том, что его творчество пронизано мыслью о смерти. Его смерть словно бы подтверждает лейтмотив его творчества, и теперь можно выстроить все его произведения в одну линию, ведущую к его смерти, а сама смерть предстает чем-то бо́льшим, чем просто обрыв или конец этой линии: она оказывается, напротив, точкой отсчета для движения вспять вдоль этой линии, для осмысления всего сделанного художником.
