Мне могут возразить: мол, никто и не считал Джакометти бессмертным. Его смерть можно было предвидеть. И все же в данном случае факт смерти все меняет. Пока он был жив, его одиночество, его убежденность в том, что человек непознаваем, были не более чем его личной точкой зрения, позволявшей высказывать определенные суждения об обществе, в котором он жил. Теперь же эта точка зрения подтвердилась фактом его смерти.
Вероятно, кому-то покажется, что я хватил через край, но, несмотря на относительную традиционность творческого метода, Джакометти и сам постоянно хватал через край. Современные неодадаисты и другие так называемые иконокласты рядом с ним выглядят обыкновенными оформителями витрин.
Радикальная идея, на которой базируется все зрелое творчество Джакометти, состоит в том, что реальность – а его занимали исключительно размышления о реальности – нельзя разделить с другим человеком. Именно поэтому он полагал, что произведение искусства невозможно завершить. Именно поэтому содержание любого произведения – не в выявлении внутренней природы фигуры или головы, а в незавершенной истории
Если бы Джакометти родился в другую эпоху, он стал бы религиозным художником. Однако он появился на свет в период глубокого, всеохватного разобщения и потому отказался использовать религию как средство уйти от действительности – это был бы уход в прошлое. Он упрямо хранил верность своему времени, которое, должно быть, представлялось ему чем-то вроде второй кожи – оболочки, в которой он родился. Пребывая в этой оболочке, он просто не мог, не покривив душой, разубедить себя в том, что всегда был и всегда будет абсолютно одинок.
Для такого мировоззрения нужен определенный темперамент. Определить его в точности я не способен, но он читался на лице Джакометти. Особого рода выносливость, терпеливость, несколько смягченная лукавством. Если бы человек был не социальным существом, а только животным, все старики имели бы такое выражение лица. Что-то похожее можно заметить на лице Сэмюэля Беккета. А прямой противоположностью окажется лицо Ле Корбюзье.
Но вопрос ни в коем случае не сводится только к темпераменту: тут гораздо важнее окружающая социальная действительность. В течение всей жизни Джакометти ничто не нарушало его изоляции. Тем, кто ему нравился или кого он любил, позволялось временно разделить с ним его одиночество. Но главное – та оболочка, в которой он родился, – оставалось неизменным. (Согласно его личному мифу, ничто не менялось и даже не переставлялось с места на место в его мастерской на протяжении всех сорока лет, пока он там жил. А в течение последних двадцати он постоянно возвращался к одним и тем же пяти-шести сюжетам.) Природу человека как существа в высшей степени социального – объективно доказанную самим существованием языка, науки, культуры – субъективно можно прочувствовать только через опыт перемен в результате коллективных действий.
Поскольку мировосприятие Джакометти сформировалось в определенный исторический период и ни в какой другой сформироваться не могло, можно сказать, что оно отражает социальную фрагментированность и маниакальный индивидуализм позднебуржуазной интеллигенции. Его уже не назовешь даже художником-затворником – только художником, для которого общество потеряло значение. И если это общество унаследовало его работы, то исключительно по стечению обстоятельств.
Как бы то ни было, остались его работы, его незабываемые произведения. Его прозрачная ясность и бескомпромиссная честность по отношению к результатам своей позиции и мировоззрения были таковы, что он, несмотря ни на что, сумел сохранить и выразить истину. Это суровая истина, последний предел человеческого интереса; но то, как он ее выражал, преодолевало социальное отчаяние цинизма, ее породившего.
Исходная идея Джакометти – реальность нельзя разделить с другим – остается верной и в смерти. Он не был болезненно сосредоточен на процессе умирания; его привлекал исключительно процесс жизни, наблюдаемый тем, кто осознает свою смертность и, следовательно, обладает единственно верной перспективой. Никому из нас не дано отвергнуть эту перспективу, даже если мы пытаемся учесть еще какие-то.
Я уже сказал, что восприятие его творчества изменилось после его смерти. Своей смертью он подчеркнул и даже прояснил смысл собственного творчества. Но изменилось – по крайней мере, так мне кажется в настоящий момент – и нечто более конкретное.
