Короче говоря, выставка открылась (в 1962 году) и немедленно сделалась сенсацией. Отчасти из-за самих работ, которые резко отличались от того, что публика привыкла видеть за последние лет двадцать, но еще больше из-за энтузиазма, с которым молодое поколение приветствовало эти работы. Никто не ожидал такого наплыва посетителей и таких очередей. Через несколько дней выставку официально закрыли, а художникам сказали, что они могут перенести свои произведения в здание Манежа, расположенное в двух шагах от Кремля, чтобы с затронутыми в них проблемами смогли ознакомиться члены правительства и Центрального комитета.
Такая реакция властей, с намеком на возможность дискуссии до вынесения окончательного вердикта, была значительным шагом вперед по сравнению с эпохой ортодоксального сталинизма. Но говорить о смене курса в культурной политике было преждевременно, никаких прямых сигналов на этот счет от властей не поступало. Никто не знал, какими будут границы новой толерантности. И никто из художников не понимал, какие кары могут на них обрушиться. И риски, и перспективы нельзя было предугадать. Все зависело от того, как поведет себя Хрущев, как его подготовят и настроят. Непредсказуемая личность все еще оставалась решающим фактором.
Белютин предложил художникам снять наиболее радикальные работы и показать только более или менее традиционные. Неизвестный выступил против, заявив, что этим они никого не обманут; кроме того, по его мнению, выставка дает художникам единственный шанс получить официальное признание хотя бы самого факта существования заявленных работ.
Художники разместили свои картины в Манеже – некоторым пришлось для этого работать всю ночь – и стали ждать. Здание оцепили кагэбэшники. Манеж обыскали снизу доверху, проверили все окна и занавесы.
Наконец свита из примерно семидесяти человек вошла в здание. Едва поднявшись по лестнице, Хрущев начал орать: «Говно собачье! Грязь! Позор! Кто это все устроил? Кто главный?»
Вперед выступил человек.
– Вы кто?
– Белютин, – ответил тот чуть слышно.
– Кто?! – заорал Хрущев.
Кто-то из числа сопровождающих сказал:
– Он на самом деле не главный. Не нужно его. Вот кто главный! – и указал на Неизвестного.
Хрущев снова принялся кричать. Но на этот раз получил ответ – тоже на повышенных тонах:
– Вы, может быть, и Председатель Совета министров, но только не тут, перед моими работами. Тут я председатель, и спорить будем на равных.
Друзьям этот ответ Неизвестного показался еще страшнее, чем гнев Хрущева.
Вмешался один из сопровождавших Хрущева министров:
– Что вы себе позволяете?! Это Председатель Совета министров! Да мы вас на урановые рудники сошлем!
Двое кагэбэшников схватили Неизвестного за руки. Он не стал отвечать министру и обратился непосредственно к Хрущеву. Они оба были невысокого, примерно одного роста.
– Вы говорите с человеком, которому ничего не стоит в любой момент покончить с собой. Ваши угрозы меня не пугают.
Сухость этой реплики делала ее весьма убедительной.
По знаку того же человека из свиты, который ранее велел кагэбэшникам схватить Неизвестного за руки, скульптора отпустили.
Почувствовав себя на воле, Эрнст медленно повернулся и направился к своим работам. В первые секунды никто не двигался. Он знал, что сейчас уже во второй раз в жизни находится на волосок от гибели. То, что должно случиться в следующий момент, имело решающее значение. Он продолжал идти, прислушиваясь к звукам за спиной. Все затаили дыхание. Наконец он услышал тяжелое дыхание позади себя. Хрущев шел за ним.
Они принялись спорить о тех работах, которые попадали в их поле зрения, то и дело переходя на повышенные тона. Неизвестного часто прерывали те, кто снова собрался вокруг Хрущева.
Глава КГБ. Что у вас за вид? Так только стиляги одеваются.
Неизвестный. Я работал тут всю ночь, готовил выставку. Ваши люди не позволили моей жене сегодня утром передать мне чистую рубашку. Вам должно быть стыдно такое говорить в обществе, где ценят труд.
Когда Неизвестный упомянул о работах своих друзей-художников, его обозвали гомосексуалистом. Он ответил, снова обращаясь напрямую к Хрущеву:
– В этих делах, Никита Сергеевич, неловко приводить свидетельства в свою пользу. Дайте мне девушку, и я вам прямо сейчас докажу.
Хрущев рассмеялся. Затем, когда Неизвестный снова принялся ему возражать, вдруг спросил:
– А бронзу вы где берете?
Неизвестный. Краду.
Министр. Он связан с черным рынком и вообще скользкий тип.
Неизвестный. Член правительства выдвигает серьезные обвинения, и я требую самого тщательного расследования. Но независимо от результатов расследования хочу заявить, что я достаю бронзу совсем другим путем. Я делаю свои вещи из отходов. Чтобы иметь возможность работать, мне приходится добывать их незаконно.
Постепенно разговор Хрущева и Неизвестного стал менее напряженным. И говорили они теперь не только о произведениях, которые видели вокруг.
Хрущев. А что вы думаете об искусстве при Сталине?
