Трудности, стоящие перед Коссофом, имеют, как мне кажется, идеологический (в широком смысле слова) характер. В его работах подчеркивается первичность материи – отсюда монументальность, тяга к массивности, особое использование краски. Однако в то же время художника глубоко волнует и бессилие человека перед лицом материального мира – отсюда его глубокий пессимизм. Он слишком честен перед самим собой, чтобы искать утешения в религии, но не может самостоятельно дать объяснение сокрушительной тяжести страданий. Многих критиков его трагизм смущает, меня – нет. Наоборот, у меня это вызывает симпатию. Однако, для того чтобы превратить чувство трагического в трагическое произведение искусства, нужно верить в возможность счастливой альтернативы. И тогда – парадоксальным образом, – если мировоззрение Коссофа заставит его возвыситься над своим пессимизмом, он может стать действительно значительным трагическим художником.
Дорогой Леон,
я хорошо помню, как впервые пришел к Вам в мастерскую, точнее, в ту комнату, которую Вы использовали в качестве мастерской. Это было лет сорок назад. Помню руины кругом и повсеместную надежду. Странная была надежда – как кость, зарытая в землю собакой.
Теперь кость откопали, надежда воплотилась и стала нашим впечатляющим достижением. Хотя это слово неточное – как Вам кажется? Бог с ними, с достижениями, да и признанием, оно всегда приходит слишком поздно. Но надежда на спасение воплотилась в жизнь. Вы сумели спасти бо́льшую часть того, что любили.
Словами об этом не расскажешь. Это как пытаться объяснить вкус чеснока или запах мидий. Лучше спрошу Вас о мастерской.
Главное, что интересует художников, когда они нанимают мастерскую, – свет, и потому воображение рисует что-то вроде консерватории, обсерватории или даже маяка. Разумеется, свет важен. Но мне кажется, что мастерская, когда в ней работаешь, больше похожа на желудок. Место для переваривания, трансформации и дефекации. Место, где образы меняют форму. Где все одновременно правильно и непредсказуемо. Где нет явного порядка и откуда приходит благополучие. Полный желудок, к несчастью, является древнейшей мечтой человечества. Разве нет?
Возможно, я пишу это, чтобы спровоцировать Вас, поскольку мне хотелось бы знать, какие образы вызывает у Вас мастерская (где создаются образы); ведь Вы провели там годы в одиночестве. Когда мы входим в мастерскую, мы слепнем, чтобы видеть. Расскажите…
С любовью и уважением, доходящим до благоговения,
Дорогой Джон,
спасибо Вам за письмо. Почти сорок лет назад Вы написали очень великодушный отзыв о моей картине «Вес». Это был первый – и в течение многих лет единственный – конструктивный и благожелательный отклик на мою работу, а я так и не поблагодарил Вас. Но я никогда не забывал о нем, и в этот странный момент, который я проживаю сейчас, – а я должен собрать мои работы (и всю мою жизнь, надо думать) для первой ретроспективной выставки – я часто о нем вспоминаю.
Все, что Вы говорите о мастерской, верно. Место, где я работаю, в общем остается таким же, каким было всегда. Комната в доме, – правда, дом стал гораздо больше. Внутри такой же беспорядок, повсюду на стенах краска – и на полу тоже.
Кисти сушатся на батарее, незаконченные работы висят на стенах рядом с рисунками на темы, которыми я сейчас занимаюсь. Есть место в углу, где может позировать модель, и несколько репродукций на стене – они сопровождают меня почти столько, сколько я пишу картины. Я не очень озабочен светом, иногда он скорее мешает, поскольку окна комнаты выходят строго на юг, но тогда я просто поворачиваю холст чистой стороной или берусь за новый вариант. Мне иногда кажется, что я попал в водоворот какой-то бурной деятельности. Чуть ли не сорок лет меня практически никто не беспокоил, но с недавних пор благодаря выставкам и посетителям моя мастерская напоминает брошенный корабль.
Помните ли Вы, как мы впервые увидели откровенные и трогательные фотографии мастерских Бранкузи и Джакометти в 1950-е годы? Это было особенное время. Теперь каждая книга о художнике обязательно включает фотографию его мастерской. Теперь это уже привычная декорация для разговора о творчестве художника. То ли деятельность стала важнее, чем ее результат, то есть образ, то ли образ стал нуждаться в подтверждении – в виде мастерской и прочих составляющих мифа о художнике, – поскольку сам по себе нежизнеспособен?
Я не знаю, как мои картины будут выглядеть, когда они в конце концов появятся на стенах галереи Тейт. Главное, что поддерживало меня все эти годы, – это моя навязчивая идея, что мне надо научить себя рисовать. Мне никогда не казалось, что я умею рисовать, и по прошествии времени это ощущение не изменилось. Так что мое творчество – эксперимент по самообразованию.
