Перевязать рану – to dress a wound.[130] Медицинский термин с понятным значением. Но что-то в нем – возможно, глагол «dress» – вызывает ассоциацию с театром и театральным представлением. Наряжаться в костюмы героев. Костюмная репетиция. Театр начинается с потребности извлечь смысл из тайны, боли и жажды жизни. С этой целью он предлагает
Эти мысли приходят на ум, когда смотришь на работы Ивонн Барлоу. Ее картины, создававшиеся на протяжении шестидесяти лет, никогда не повторяются, но остаются замечательно последовательными в своем подходе к действительности. Это подход, оставаясь по сути очень живописным, немного отдает театральностью. Случаи, которые художник берет из жизни или из собственной фантазии, а затем фиксирует, – все эти случаи на картинах предстают как сцены из спектакля.
Сцены разыгрываются спокойно, словно мелодии, которые льются из-под уверенных пальцев музыканта, никогда не впадая в мелодраматизм. В ранней юности Ивонн выбирала, кем стать: художницей или пианисткой, и выбрала живопись. Но ее чувство композиции скорее музыкальное, чем геометрическое. Шопеновское. Ее композиции озабочены не вневременным (как у Брака или Пьеро делла Франческа), а непосредственно происходящим на полотне, что подразумевает определенную продолжительность звучания и музыкальный размер. Этот музыкальный смысл композиции захватывает все сценическое пространство (подобной музыкальной логике следовали, хотя и по-другому, Ватто и Курбе).
Тех, кто внимательно вглядывается в картины Ивонн Барлоу, ожидает многое. Мечты, воспоминания, страхи помогут им перенестись в места, которые она запечатлевает. GPS-навигатор здесь бессилен.
Я встретил Ивонн в 1942 году и сразу же влюбился в нее. Мы были студентами Центрального колледжа искусств в Лондоне. «Лондонский блиц» был уже позади, но город еще бомбили по ночам с помощью первых беспилотников (самолетов-снарядов) – их называли «жужжащие бомбы». Мы жили собственным умом и вдохновлялись старыми мастерами. Не скажу точно, как это вышло, но у нас появилась в Национальной галерее своя икона и тайная эмблема – ее первой заметила Ивонн, а потом принял и я. Это была картина Пьеро ди Козимо «Сатир, оплакивающий нимфу» – так она называется сейчас. Пес там тоже оплакивает нимфу, и, думаю, себя я отождествлял по большей части с ним.
Я рассказываю эту историю, поскольку мне кажется, что это небольшое изящное полотно можно было бы использовать, чтобы дать названия главам в описании такого выразительного, разнообразного и таинственного творчества Ивонн Барлоу.
Там есть животное, выступающее в роли независимого свидетеля, есть летящие птицы – вестники, есть пляж и береговая линия – место приездов и отъездов, есть утлые лодки, чтобы пуститься в плавание, есть бесчисленные жесты человеческих тел, рук, пальцев, плеч, ступней, одновременно красноречивые и бессловесные, есть витающий в воздухе вечный вопрос: «Что же случилось?» Есть точность каждого очертания и тайна каждого события, есть цветы, кровь, катарсис.
Часто в лесу свиданий Ивонн Барлоу возникает некая фигура в белой рубашке, светящейся в темноте, как бинты. Одеть рану… Дело всей жизни.
Это произошло примерно следующим образом. Московское отделение Союза художников СССР решило организовать ретроспективную выставку работ своих членов за последние тридцать лет. Выставка задумывалась как «либеральная» и призвана была привлечь внимание к узости академического направления. Неизвестного пригласили принять в ней участие, поскольку в данном случае его репутация антагониста Академии художеств могла сослужить пользу акции Союза художников.
Однако скульптор поставил условием своего участия приглашение других молодых художников-экспериментаторов. Союз художников отказал. Но идея сделать выставку неофициального, экспериментального искусства была подхвачена человеком по фамилии Белютин – в то время он вел студию, где обучались молодые художники. Каким-то образом ему удалось договориться о выставке под эгидой Моссовета. На ней были представлены работы учеников Белютина, а также Неизвестного и некоторых других молодых авторов, рекомендованных Эрнстом. Теперь трудно разобраться, как получилось, что выставка была разрешена. Возможно, академии хотелось устроить провокацию, чтобы убедить правительство в необходимости принять решительные меры и пресечь дальнейшее распространение «нигилизма» – этот старый ярлык в то время реанимировали и стали навешивать на нонконформистов. Однако не менее вероятно и то, что из-за бюрократической неразберихи, когда правая рука не знает, что делает левая, никто просто не понял, чем грозит запланированная выставка, а когда поняли, было уже поздно.
