Репродукции, которые висят у меня на стене еще со студенческих лет, – это «Вирсавия» Рембрандта, поздний рисунок Микеланджело, Сезанн из музея Филадельфии, «Портрет Ашиля Амперера» Сезанна, а также фотографии некоторых ранних работ Франка Ауэрбаха. Около двадцати лет назад я добавил к ним голову Эзопа Веласкеса и портрет работы Делакруа. Я не часто на них смотрю, но они здесь со мной.
P. S. Портрет работы Делакруа – это Аспазия. Я чуть не забыл «Суд Соломона» Пуссена.
Дорогой Леон,
да – исчезновение модели в определенный момент. И Вы правы, я это упустил. Образ вступает в свои права. И в Вашем случае образ проходит через все превратности: краски, доски, грунтовки, рисунки и соскабливания. Эти превратности создают нечто трогательно близкое износу самой жизни. И происходит то, что, как Вы говорите, невозможно продумать заранее: образ вступает в свои права. И начинается медленный процесс открытия того, что таится там, внутри, и важно при этом ничего не нарушить. (Если бы нас кто-то подслушал, то решил бы, что мы сумасшедшие, но все так и происходит.) А после всего этого – или во время этого – не случается ли чего-то еще? Модель – это может быть поезд, церковь, плавательный бассейн – проходит назад через полотно! Она словно исчезает, растворяется, сливается со всем остальным – отправляется в долгое путешествие по некоему Внутреннему Кругу (и это путешествие может длиться месяцы или целый год), а затем вдруг снова проявляется в материале, с которым Вы все это время сражались. Или я опять все упрощаю?
«Модель» сначала находится здесь и сейчас. Затем она исчезает и (иногда) возвращается вновь, неотделимая от любого штриха на полотне.
После того как она «исчезла», рисунок или рисунки оказываются единственными ключами, которые могут подсказать, куда она подевалась. Разумеется, иногда и они бессильны помочь, и тогда она исчезает навсегда…
Да, в наши годы самое важное – это «собраться с духом» и «продолжать эксперимент». И это (по большей части) очень трудно.
Вы, должно быть, имеете в виду Вирсавию, держащую в руке письмо? А на предплечье у нее браслет, который каким-то образом – я не знаю каким, но, может быть, Вы знаете? – оказывается центром всей картины? И еще эта чудесно написанная нога в тени, и все неопределенное, кроме ее тела.
Мой друг испанский художник Барсело сделал целую книгу рельефов, с текстом, набранным шрифтом Брайля для слепых. И это наталкивает меня на мысль, что если бы слепой мог почувствовать тело Вирсавии, а потом тела Пилар или Кати, то у него осталось бы такое впечатление, будто он касался похожей плоти. И дело не в том, что то и другое – живописные произведения, а в сходном уважении к плоти, краске, к их превратностям, к их бесконечным превратностям. «Эзоп» Веласкеса – это картина, с которой я тоже прожил многие годы. Странное совпадение, Леон, не правда ли?
И опять – уже без всякой связи с методом – я вижу нечто сходное между «Эзопом» и портретом Вашего брата Хаима (1993). Нечто такое, о чем говорит само их присутствие. «Он смотрит, наблюдает, примечает, прислушивается ко всему окружающему, внешнему, но одновременно сосредоточен на собственных мыслях, тасует впечатления, пытаясь отыскать смысл, выходящий за пределы данных ему от природы пяти чувств. И смысл, который он извлекает из увиденного – каким бы сомнительным и странным этот смысл ни оказался, – это его единственное достояние. За пищу и крышу над головой он должен рассказать одну из своих басен».
На прошлой неделе я смотрел на «Эзопа» в Мадриде, в том же зале, где висит голова оленя, в той же жизни, где был Уиллесден и детский плавательный бассейн…
Расскажите мне, как Вы живете.
Салютую Вам! (Я остаюсь безнадежным «латинянином», несмотря на черноту.)
P. S. Какую музыку Вы любите?
Дорогой Джон,
спасибо за письмо. Я все думаю насчет «здешности» и об «Эзопе» Веласкеса. Заглянув в книгу о художнике, я увидел, что автор пишет: «Эта картина – ни в коем случае не портрет, а скорее амальгама литературных и визуальных источников, успешно скрытых под личиной реализма». Искусствоведам все сходит с рук! Поэтому лучше обратиться к Пачеко – художнику и тестю Веласкеса, который писал: «Я во всем следую природе, а что касается моего зятя, то он отличается от всех других мастеров, ибо всегда работает с натуры» – и дальше добавляет: «Те, кто преуспел в рисовании, преуспеют и в этой области» (в портретах).
Когда читаешь Пачеко, возникает ощущение, что Веласкес должен был рисовать непрерывно, и тогда понимаешь, как появился образ Эзопа – всего за несколько секунд в конце долгого дня, посвященного живописи: художник оторвался от своей работы и был захвачен видом необыкновенного человека на пороге мастерской. Веласкес – самый убедительный пример художника, работающего с невероятной скоростью, превращавшего рисунок в живопись – как вслед за ним это делали Дега и Мане. Рисование красками с натуры обретает свойства «здешности».
