Здесь я хочу рассказать о воображаемой выставке его недавних работ (действительно существующих). Можете сами выбрать город. Выставка открылась в эту среду. Я пригласил на открытие Тома Уэйтса. Он пришел и спел «Все говорят наперебой». Бен Джафф играл на тромбоне, было несколько гитар. Они играли на фоне большой картины – три на два метра. Без рамы.
Ростя назвал свою последнюю серию картин «Fenêtres Lettres».[136] «Lettres» здесь переводится не как «письма», а как «буквы алфавита». Буквы не складываются в слова, а, скорее, представляют собой трафаретные акронимы понятий, чье подлинное значение ускользает от нас или забыто.
Слово «окна» – «fenêtres» – отсылает к последним картинам Рости, где изображены квадратные дыры, проделанные в стенах многих, очень многих домов, стоящих вплотную друг к другу на пустоши. Мы представляем себе тысячи людей, которые проживают здесь законно или незаконно, но мы их не видим. Энергичные краски, однако, позволяют почувствовать биение их жизни.
Ощущение беспорядочной тесноты, скученности вызывает ассоциации со свалкой, но цветовые сочетания – как у цветов в старательно подобранном букете.
Возможно, многие из этих жилищ с пустыми окнами – только оболочки, но руины это или стройка? Или то и другое поочередно?
Буквы-акронимы на картинах размером с дома. Многие перевернуты вверх ногами. Некоторые отражаются зеркально. Другие читаются по вертикали: царит полный беспорядок.
Эти образы, при всей их неожиданности, рифмуются с чем-то таким, что мы уже видели. Они играют со стереотипом бесчисленных медиакартинок, сопровождающих репортажи о несчастном случае – всегда кровавом, – который имел место накануне на окраине какого-нибудь отдаленного города, где мы никогда не бывали.
Мы видим фавелу, пригород, лагерь, где человеческая жизнь ничего не стоила и где теперь на нас смотрят безликие фасады, бордюры, пустые парковки – единственный наглядный памятник случившемуся.
Картины наводят на подобные мысли, но если в медийных образах доминирует заброшенность, безнадежность и дистанцированность, то образы Куновски, напротив, приближены к нам, это живые крупные планы. Близкими и крупными их делает ритм, такой же назойливый, как у рэпа. Четыре картины были проданы в первый же день воображаемой выставки. Это полотна, говорящие о времени, в котором мы живем. Лет двадцать назад начались изменения в языке, и теперь мы совсем по-другому видим мир. Раньше слова, предназначенные для описания или наименования идей и вещей, содержали обещание преемственности и, следовательно, какого-то выживания; имелись своего рода товарищеские отношения между словами и социально-физическим миром. Разумеется, не обходилось без лжи, и преувеличения, и иллюзий. Но между словами и тем, что они обозначали, ощущалось родство, у означающего и означаемого была общая, старая, сложная, но непрерывная семейная история.
Затем началась глобализация и диктатура финансового спекулятивного капитализма. И слова, используемые штурманами так называемых рыночных сил, специалистами по коммуникации и аннексированными СМИ, а также впавшими в гипноз политиками в разных странах с их непонятно кому адресованными глобалистскими пророчествами, – эти слова не имеют никакого отношения к реальному жизненному опыту. Представьте себе историю или рассказ, составленный только из того, что записывают камеры видеонаблюдения, бессмысленный отчет о человеческом существовании, – это то, на что похож язык, который теперь господствует над нами. И буквы алфавита Куновски – комментарии к этому бессмысленному языку. По контрасту с абсурдными буквами его окна дружелюбны, с ними запросто можно разговориться, как с каким-нибудь прохожим на улице. Они наблюдают и говорят друг другу о том, что видят. В конце церемонии открытия я попросил Тома Уэйтса спеть «Скажи мне». Дон Хармс играл на скрипке.
Проза в наши дни не может отразить то, как мы живем; песни могут.
