Вот почему на столе лежат также ножницы и рулон скотча. Скотч не снабжен приспособлением, которое позволяет легко отрывать кусочки. Мне приходится отрезать их ножницами. Очень трудно отыскать конец рулона, чтобы подцепить его. Я ищу нетерпеливо, раздраженно, скребу его ногтями. Когда нахожу конец, прикрепляю его к краю стола и позволяю рулону размотаться так, чтобы он достиг пола. В таком подвешенном виде оставляю его в покое.
По временам я выхожу с веранды в соседнюю комнату, где болтаю, ем или читаю газету. Несколько дней назад я сидел в этой комнате, и тут что-то движущееся привлекло мой взгляд. Крошечный каскад блистающей воды падал, искрясь, на пол веранды у ножек моего никем не занятого стула, возле стола. Потоки в Альпах начинаются с таких же пустячных струек. Подвешенного рулона скотча, пришедшего в движение от сквозняка, подувшего из окна, иногда достаточно, чтобы сдвинуть горы.
Десять лет назад я стоял у здания в Стамбуле, рядом со станцией Гайдарпаша, в котором полиция допрашивала подозреваемых. Политических заключенных держали, устраивая им перекрестные допросы – иногда неделями, – на верхнем этаже. Хикмета допрашивали тут в 1938 году.
Здание изначально строили не как тюрьму, а как мощную административную крепость. Она выстроена из кирпичей и молчания и кажется нерушимой. Тюрьмы, построенные именно как таковые, имеют зловещий, но в то же время какой-то нервный и непрочный вид. Так, например, тюрьму в Бурсе, где Хикмет провел десять лет, прозвали «каменный аэроплан» из-за ее странной, абсурдной планировки. Солидная тюрьма возле железнодорожной станции в Стамбуле, на которую я тогда смотрел, наоборот, отличалась уверенностью и спокойствием памятника молчанию.
«Кто бы ни был здесь внутри и что бы здесь ни случилось, – тихо говорило это здание, – все будет забыто, исчезнет из записей, сгинет в разломе между Европой и Азией». Именно тогда я начал кое-что понимать в уникальной и неизбежной стратегии его поэзии: ей приходилось постоянно прорываться сквозь собственные застенки! Узники всегда и повсюду мечтают о Великом Побеге, но к поэзии Хикмета это не относится. Его стихотворение, прежде чем начаться, помещает тюрьму на карту мира в виде маленькой точки.
Его поэзия, словно циркуль, очерчивала круги, иногда узкие и личные, иногда широкие и вспененные, с помощью только острой иглы, воткнутой в тюремную камеру.
Однажды я ожидал Хуана Муньоса в гостинице в Мадриде, а он опаздывал, поскольку, как я уже объяснял, временами он, работая по ночам, забывал о времени – совсем как механик, забравшийся под машину. Когда Хуан наконец появился, я дразнил его: ну что, полежал на спине под машиной? Позднее он прислал мне шуточный факс, который я хотел бы процитировать для тебя, Назым. Сам не знаю почему. Может быть, «почему?» – вообще вопрос не ко мне. Я просто выполняю роль почтальона, который доставляет письма от одного мертвеца к другому.
«Позвольте представиться: я испанский механик (чиню автомобили, мотоциклы не чиню) и бо́льшую часть времени лежу на спине под двигателем, отыскивая его! Однако – и это важный момент – я иногда занимаюсь художественным творчеством. Не то чтобы я был художником. Нет. Но мне хотелось бы покончить с этой ерундой (сколько можно ползать под грязными машинами!) и стать Китом Ричардсом художественного мира. А если не получится, то работать, как попы: не больше получаса в день и в придачу вино.
Я пишу тебе, потому что двое друзей (один в Порто и один в Роттердаме) хотят пригласить нас с тобой в подвал автомобильного музея „Бойманс“ и в другие погреба (где, надеюсь, побольше алкоголя) в старом городе Порто.
Они также что-то несли о пейзаже, но я не понял. Пейзаж! Думаю, это насчет поездки на машине, чтобы поглазеть по сторонам…
Вы меня простите, сэр, тут один клиент пришел. Классная тачка! „Триумф Спитфайр“!»
Слышу, как смех Хуана разносится по мастерской – он там один со своими безмолвными фигурами.
