На краю сквера с высокими тополями стоит особняк.[60] Он построен незадолго до Французской революции и старше, чем деревья сквера. В нем собрана коллекция мебели, картин, фарфора, оружия. Уже более ста лет он открыт для публики как музей. Вход бесплатный, билетов нет, войти может каждый.
Комнаты и на первом этаже, и на втором, куда ведет парадная лестница, выглядят так же, как при владельце – знаменитом коллекционере,[61] открывшем свой дом для народа. Проходя по ним, чувствуешь, как нечто неосязаемое еще из XVIII столетия оседает на коже, словно пудра. Нет, не пудра – тальк XVIII века.
На многих выставленных здесь картинах – молодые женщины и битая дичь, обе темы связаны с охотничьим азартом. Стены сплошь увешаны масляной живописью. Снаружи стены такие толстые, что ни один звук не проникает сюда из города.
В маленьком помещении на первом этаже, бывшей конюшне, где теперь стоят витрины с доспехами и мушкетами, мне почудилось, будто рядом всхрапнула лошадь. Тогда я попробовал представить, как выбираю и покупаю лошадь. Владеть конем – что может быть лучше! Это вам не картины. Представил еще, как краду лошадь. Наверное, связываться с краденой лошадью даже хлопотнее, чем спать с чужой женой? Праздные вопросы, на которые не нужны ответы. Так, лениво размышляя о том о сем, я переходил из зала в зал.
Ваза-канделябр из расписного фарфора: свечи услужливо поддерживаются слоновьим хоботом, слон в зеленом убранстве; фарфор изготовлен и расписан на королевской фабрике в Севре; первая владелица – мадам Помпадур. Абсолютная монархия означала, что любое существо в мире – потенциальный слуга, и одна из наиболее востребованных в то время услуг – Декорирование.
В другом конце того же зала – комод из спальни Людовика XV. Розовое дерево, золоченый бронзовый декор в стиле рококо.
Большинство посетителей были иностранцы, по преимуществу уже пожилые, как и я. И все они словно бы прислушивались и принюхивались, выискивая что-нибудь пикантное. Подобные музеи превращают посетителей в любопытных сплетников, вечно сующих свой нос куда не просят. Дай нам волю, мы заглянули бы в каждый ящик.
В голландской части коллекции мы миновали пьяных крестьян, читающую письмо женщину, празднование именин, сцену в борделе, полотно Рембрандта и картину одного из его учеников. Последняя сразу меня заинтриговала. Я пошел было дальше, но тут же вернулся, чтобы рассмотреть ее получше, и так несколько раз подряд.
Ученика звали Виллем Дрост. Предположительно, он родился в Лейдене. В Лувре висит его «Вирсавия»: она перекликается с картиной Рембрандта, написанной на тот же сюжет и в том же году. Дрост, по всей видимости, был полным ровесником Спинозы. Где и когда он умер – неизвестно.
Женщина на картине не смотрит на зрителя. Она не сводит глаз с желанного ей мужчины и представляет себя в его объятиях. Мужчина, несомненно, сам Дрост. Единственное, что нам доподлинно известно о художнике, – что он был желанным для этой женщины на картине.
Это напомнило мне о том, о чем в музее обычно не думаешь. Быть столь желанным – если желание взаимно – вот что делает желанного бесстрашным. Никакие доспехи, вроде представленных этажом ниже, не способны дать сколько-нибудь сопоставимого чувства защищенности. Быть желанным – из всех доступных нам чувств это, наверное, ближе всего стоит к ощущению бессмертия.
И тут я услышал женский голос. Не с амстердамской улицы, а с парадной лестницы неподалеку. Высокий, но мелодичный; четкий, но переливистый, словно готовый вот-вот раствориться в смехе. Смех сверкал на нем, как свет из окна сверкает на шелке. Самым же удивительным было то, что голос несомненно обращался к толпе людей. Когда он замолкал, воцарялась тишина. Я не мог разобрать слов и, движимый любопытством, тотчас вернулся к лестнице. Человек двадцать, если не больше, медленно поднимались по ступеням. Но кому из них принадлежит голос, оставалось непонятно. Все молча ждали, когда дама-экскурсовод продолжит рассказ.
– На верхней площадке слева вы видите трехъярусный столик для рукоделия. Там женщина держала свое вышивание, ножницы и прочее, все на виду – это ведь удобнее, чем всякий раз все прятать в ящик, как вам кажется? На замок запирали только ящики для писем. Столик принадлежал императрице Жозефине. Овальные голубенькие вставки – они вам словно подмигивают, правда? – веджвудский фарфор.
