Такое противоречие дает нам ключ к темпераменту Ватто и скрытой теме его искусства. Хотя он писал по большей части клоунов, арлекинов, празднества и то, что сейчас назвали бы костюмированными балами, главная тема его искусства глубоко трагична: Ватто говорил о бренности. Сам он страдал от туберкулеза и, возможно, предчувствовал свою раннюю смерть в возрасте 37 лет. Возможно, он также предчувствовал, что мир аристократической элегантности, которому служило его искусство, тоже обречен. Вот придворные собрались для «Отплытия на остров Киферу» (одно из его знаменитых полотен), однако драматизм этой сцены обусловлен тем, что нам теперь хорошо известно: когда они достигнут цели, там их встретит не вожделенная страна грез, а нож гильотины. (По мнению некоторых исследователей, придворные
Тема конечности бытия могла сделать художника сентиментальным и ностальгирующим. Но именно здесь проявляется его безжалостная наблюдательность, благодаря которой он и стал великим художником. Я говорю «безжалостная», потому что наблюдательность художника не только в том, как он использует свою способность видеть; это подразумевает честность, борьбу с собой за понимание того, что видишь. Взгляните на его автопортрет.[66] Немного женственное лицо, добрые глаза – вроде женских глаз у Рубенса; рот, созданный для удовольствий; тонкий слух, настроенный воспринимать романтические песни или романтический «шум моря» в раковине – вроде той, что изображена на другом его рисунке. Однако приглядитесь, и вы увидите, как отчетливо проступает за нежной кожей и легкомысленным выражением лица его череп. На это осторожно намекают легкие тени под правой скулой, тени вокруг глаз, форма уха, которая подчеркивает висок. Но этот легкий намек, подобно театральному шепоту, потрясает сильнее, чем крик. «Однако, – можете возразить вы, – во всяком изображении человеческой головы угадывается череп». Разумеется. Но есть все же большая разница между черепом как структурной основой и явным присутствием черепа на картине. Как глаза, глядящие сквозь прорези маски, разоблачают скрывшегося за ней, так на этом рисунке череп словно проглядывает сквозь плоть, местами не толще шелка.
На рисунке, изображающем женщину с накидкой на голове, Ватто делает нечто похожее, пользуясь противоположными средствами. Вместо того чтобы подчеркнуть плоть по контрасту со скрытым под ней скелетом, он противопоставляет ее надетой поверх одежде. До чего же легко представить этот плащ хранящимся в музее, а его владелицу мертвой! Контраст лица и драпировки подобен контрасту в пейзаже: наверху, в небе, легкие облака, а внизу, на земле, скала и здания. Линия рта женщины неуловима, как силуэт летящей птицы.
В альбоме набросков Ватто есть два рисунка детской головки, а также чудесный этюд: руки, завязывающие ленту. И здесь аналитик вынужден сдаться. Невозможно объяснить, почему этот незатянутый узел ленты столь легко трансформируется в символ незатянутого узла человеческой жизни. В такой трансформации нет натяжки, она несомненно соответствует настроению всей страницы из альбома рисунков.
Я не хочу сказать, что Ватто всегда сознательно обращался к теме смертности человека, что для него характерен нездоровый интерес к ней. Вовсе нет. Для современников – покровителей Ватто этот аспект его творчества был, скорее всего, незаметен. Ватто никогда не имел большого успеха, однако его ценили за мастерство (достаточно взглянуть, например, на портрет персидского посла), а также за элегантность и за то, что впоследствии стало восприниматься как романтическая томность. Сегодня можно отметить и другие особенности его работ: например, виртуозную технику рисовальщика.
