За всем, что воображал и изображал Жерико, – от диких лошадей до лондонских нищих – чувствуется один и тот же призыв: «Дайте мне присмотреться к несчастью, обнаружить в нем достоинство, а если удастся, то и красоту!» Разумеется, та красота, которую он надеялся обнаружить, означала нечто противоположное официальным идеалам.
У него много общего с Пазолини:
Портрет, который я увидел на афише, когда-то назывался «Безумный убийца», потом был переименован в «Клептомана», а сегодня в каталоге можно прочесть: «Страдающий мономанией кражи». Настоящего имени этого человека никто уже не помнит. Жерико нарисовал узника сумасшедшего дома Сальпетриер в центре Парижа. Всего художник создал десять портретов людей, признанных безумными, пять из них дошли до нас. Среди них есть незабываемый портрет женщины, находящийся сейчас в музее Лиона. Его изначальное название – «Гиена Сальпетриера». В наше время ее именуют также «Страдающая мономанией зависти».
Мы можем только догадываться, почему Жерико решил написать пациентов психбольницы. Однако, судя по манере письма, его меньше всего занимал клинический диагноз. Сами мазки свидетельствуют о том, что он знал портретируемых по имени и, думая о них, произносил про себя их имена. Имена их душ. Имена, которых никто теперь не знает.
За десять или двадцать лет до того Гойя писал сцены с сумасшедшими – прикованными к стенам, полностью обнаженными. Внимание Гойи, однако, привлекало их поведение, а не внутренний мир. До Жерико, до его портретов узников Сальпетриера, пожалуй, никто – ни художник, ни врач, ни знакомые, ни родные – так долго и пристально не всматривался в лицо человека, которого признали (или осудили быть) сумасшедшим.
В 1942 году Симона Вайль писала: «Любовь к ближнему, возникшая из творческого внимания, сродни гениальности». И когда она писала эти слова, ей было точно не до искусства.
«Любовь к ближнему во всей своей полноте просто означает способность спросить: „Что тебя мучит?“ Это признание того, что несчастный существует не только как экземпляр в коллекции, не как образчик социальной категории с ярлыком „несчастные“, а как человек, точно такой же, как мы все, который однажды был отмечен особой печатью несчастья… Однако необходимо еще и знать, как правильно относиться к нему».
Для меня написанный Жерико портрет человека с взъерошенными волосами, съехавшим набок воротником и глазами, которые не хранит уже никакой ангел-хранитель, как раз и есть свидетельство «творческого внимания» и говорит о «гениальности», упомянутой Симоной Вайль.
Но почему сегодня этот портрет на улицах Парижа кажется таким неотвязным? Он словно бы исхитряется ущипнуть вас, когда вы проходите мимо. Попробую объяснить, что такое один из ущипнувших вас пальцев.
Есть много форм безумия, начинающихся как лицедейство (Шекспир, Пиранделло и Арто это хорошо понимали). Опасная эксцентричность поначалу только репетирует, испытывает свои силы. Каждый, кому доводилось видеть, как начинает сходить с ума знакомый, знает это чувство – когда тебе отводят роль зрителя. Поначалу вы видите на сцене мужчину или женщину в одиночестве, но рядом с ним или с ней маячит, словно призрак, неадекватность любого готового объяснения их каждодневных страданий. Затем он или она приближаются к призраку, и тут обнаруживается жуткий зазор между любыми произносимыми словами и тем, что они, по идее, должны значить. В действительности этот зазор, этот вакуум
Разрыв, зазор между опытом нормальной жизни в каждый данный момент на данной планете и выхолощенными речевыми клише, которые предлагаются для объяснения этой жизни, – огромен. Вот что порождает безысходность, а вовсе не факты. Вот почему треть населения Франции готова слушать Ле Пена. Смысл его речей – при всей их вредоносности – ближе к тому, что происходит на улицах. По той же причине, хотя и впадая в другую крайность, люди мечтают о «виртуальной реальности». Все, что угодно – от демагогии до искусственных онанистических грез, – все, все, что угодно, лишь бы заполнить этот зазор! В таких зазорах люди пропадают, в таких зазорах они сходят с ума.
