Первая половина XIX века в Великобритании была отмечена ослаблением религиозности. Возможно, именно это заставило Тёрнера символически трактовать природу. Природа, как никакая другая символическая система из числа всем знакомых и доступных, оказывала глубокое моральное воздействие на зрителя, хотя символ не действовал прямолинейно. «Похороны в море» запечатлели погребальный обряд, совершаемый по случаю смерти сэра Дэвида Уилки, одного из немногих друзей Тёрнера. Заложенные в этой картине смыслы достигают космических масштабов. Но как при этом следует понимать ее пафос – протест ли это против мироздания или знак его приятия? Следует ли нам сосредоточиться на невероятно черных парусах или на столь же невероятно сияющем городе за ними? Вопросы, вызываемые этим полотном, имеют нравственный характер (отсюда смутное ощущение клаустрофобии, присущее поздним работам Тёрнера), однако ответы амбивалентны. Неудивительно, что Тёрнер высоко ценил способность живописи сеять сомнения, создавать завесу тайны. Рембрандт, говорил он с восхищением, «проливал таинственное сомнение на самый ничтожный фрагмент обыденности».
С самого начала Тёрнер был необычайно честолюбив и открыто стремился к превосходству над коллегами по цеху. Он жаждал признания не только как величайший живописец своей страны и своего времени – он мечтал прославиться в веках. Он видел себя равным Рембрандту и Ватто. Он считал, что пишет лучше, чем Клод Лоррен. Амбициозность соседствовала в нем с явной склонностью к мизантропии и скаредностью. Свои методы работы он держал в строжайшей тайне. Он сделался отшельником – в том смысле, что по доброй воле чуждался общества. Его одиночество не было следствием равнодушия публики и недостатка признания: с ранних лет его карьера развивалась на редкость успешно. Правда, по мере того, как его живопись приобретала все более оригинальные черты, она все чаще подвергалась критике. Иногда художника называли сумасшедшим за склонность к одиночеству и эксцентричным выходкам, но в том, что это великий талант, никто никогда не сомневался.
Он писал стихи на темы своих картин, составлял и время от времени читал лекции по искусству: и в стихах, и в лекциях Тёрнер изъяснялся напыщенным, плоским и пресным языком. В личном общении он был замкнут и груб. Некоторые почитают его визионером, однако при этом нельзя упускать из виду его последовательный и упорный эмпиризм. Он предпочитал жить один, однако делал все необходимое, чтобы обеспечить успех в конкурентной среде художников. Его посещали грандиозные видения, которые на холсте превращались в величественные картины, а на бумаге – в помпезное пустозвонство. Его сознательно выбранная художническая позиция была прагматичной и почти ремесленнической: тот или иной сюжет или живописный прием привлекал его тем, что он называл
Талант Тёрнера принадлежал к новому типу, возникшему в Британии XIX века. Однако талант этого типа получил развитие по преимуществу в науке, инженерном деле или бизнесе (несколько позже он будет героизирован в Соединенных Штатах). У Тёрнера была прирожденная способность к успеху (он оставил состояние в 140 тысяч фунтов стерлингов), но успех не удовлетворял его. Тёрнер чувствовал себя одиночкой в истории. Его видения были всеобъемлющими, невыразимыми словесно – их можно было вынести на публику, только выдав за
Рёскин писал, что подспудно через все творчество Тёрнера проходит тема Смерти. Я бы определил эту подспудную тему скорее как смесь одиночества, неистовства и невозможности спасения. Бо́льшая часть его картин словно бы написана по следам преступления. И то, что задевает в них за живое – и позволяет называть их прекрасными, – отнюдь не чувство вины, а запечатленное вселенское равнодушие.
