Тёрнер был вундеркиндом и уже в девять лет зарабатывал деньги, раскрашивая гравюры. В четырнадцать поступил в школу Королевской академии. В восемнадцать у него была собственная мастерская. Вскоре его отец оставил свое дело, чтобы стать помощником и доверенным лицом сына. Отношения у них были, по-видимому, самые близкие. (Мать художника страдала душевной болезнью и умерла в сумасшедшем доме.)
Трудно сказать, какие ранние визуальные впечатления повлияли на развитие творческого воображения Тёрнера. Однако нельзя не заметить связь между некоторыми визуальными образами цирюльни и стилем зрелого Тёрнера: об этом стоит упомянуть, хотя не будем делать далеко идущих выводов. Взгляните на некоторые его поздние работы и представьте себе маленькую цирюльню: вода, пена, пар, посверкивающий металл, запотевшие зеркала, белые плошки или тазы, в которых кисточка брадобрея взбивает мыльную пену; повсюду частички мусора. Оцените сходство между опасной бритвой его отца и мастихином, которым, несмотря на недовольство критиков, Тёрнер упорно продолжал пользоваться.[81] И на более глубинном уровне (на уровне детских фантасмагорий) представьте всегдашнее, характерное для цирюльни сочетание крови и воды, воды и крови. В двадцатилетнем возрасте Тёрнер решил взяться за апокалиптическую тему: «Вода, обратившаяся в кровь». Картину он так и не написал, но сам этот образ проявлялся тысячекратно в закатах и пожарах его позднейших работ.
Многие из ранних пейзажей Тёрнера имели более или менее классицистический вид, отсылая прежде всего к Клоду Лоррену, хотя и первые голландские пейзажисты тоже оказали на него влияние. Любопытен дух этих работ. На первый взгляд они кажутся полными умиротворения, «возвышенными» или нежно-ностальгическими. Однако, присмотревшись, вы понимаете, что эти пейзажи имеют отношение не столько к природе, сколько к искусству и что они по сути представляют собой пастиши. А в пастише всегда есть элемент беспокойства и душевного смятения.
Природа вошла в творчество Тёрнера – точнее, в его воображение – как необузданная стихия. Уже в 1802 году он написал штормовое море, бьющееся о пирс в Кале. Вскоре появилась еще одна картина, изображающая буйство стихии – на этот раз в Альпах. Потом будет снежная лавина. Вплоть до 1830-х годов обе стороны его творчества – и внешне спокойная, и бурная – как-то сосуществовали, однако постепенно буйство стало доминировать. В конце концов оно сделалось частью мировидения Тёрнера и проявлялось во всех его работах, независимо от предмета изображения. Так, например, картина «Вечный покой: похороны в море» проникнута буйством не меньше, чем картина под названием «Снежная буря». Первая из них словно образ раны, которую прижигают огнем.
Неистовство в картинах Тёрнера кажется стихийным: ему предаются вода, ветер и огонь. А иногда оно кажется свойственным только свету. О своей картине «Ангел, стоящий на солнце» сам Тёрнер говорил, что свет здесь
