После 1847 года Милле посвятил оставшиеся 27 лет своей жизни изображению быта французского крестьянства. Крестьяне составляли две трети населения страны. Революция 1789 года освободила их от феодальной зависимости, но к середине XIX столетия они стали жертвами «свободного обмена» капитала. Повседневными заботами французского крестьянства стали платежи по закладным и векселям, которые в сумме равнялись годичному национальному долгу Великобритании, богатейшей страны мира. Большинство зрителей, приходивших в Салон взглянуть на картины, понятия не имели о нищей деревне, и одной из целей, которые ставил перед собой Милле, было «растревожить всех погрязших в самодовольстве и праздности».
Кроме того, в выборе темы сыграла свою роль и ностальгия – в двойном смысле. Подобно многим из тех, кто некогда покинул деревню, Милле ностальгировал по своему деревенскому детству. Двадцать лет он работал над полотном, изображающим дорогу в деревушку, где он родился, и закончена картина была только за два года до его смерти («Деревушка Кузен близ Гревиля»). Густо-зеленая, крепко сшитая, с пятнами теней – столь же темными, сколь светлы освещенные участки, – эта картина похожа на прежнюю крестьянскую одежду самого художника. А еще есть пастель с женщиной у колодца: стена дома, двор, куры, гуси… Незатейливый рисунок произвел на меня удивительное впечатление. При всей реалистичности этой сценки она кажется взятой из какой-то сказочной истории, ведь множество сказок начинаются у хижины старушки. Я смотрел на рисунок как на что-то давным-давно знакомое, хотя и знал, что никогда раньше его не видел: «память» необъяснимым образом была заключена в самом рисунке. Позднее я прочел в образцовом каталоге Роберта Л. Херберта к выставке 1976 года, что на рисунке запечатлен дом, где родился Милле, и что сознательно или бессознательно художник увеличил размеры колодца на две трети, что соответствовало его детскому восприятию.
Ностальгия Милле, однако, не сводилась только к личным чувствам. Она проникала и в его ощущение истории. Он скептически относился к прогрессу, о котором трезвонили на всех углах, и рассматривал его скорее как неминуемую угрозу человеческому достоинству. Однако, в отличие от Уильяма Морриса и других романтически настроенных поклонников Средневековья, Милле совсем не идеализировал деревню. Он прекрасно понимал, что жизнь, которую ведут крестьяне, превращает многих из них – особенно мужчин – в рабочую скотину. И хотя его мировоззрение отличалось и консерватизмом, и скепсисом, он чувствовал, как мне кажется, две вещи, которые в то время не замечал почти никто: во-первых, нищету города и пригородов, а во-вторых, то, что созданный индустриализацией рынок, ради которого жертвуют крестьянством, может однажды привести к потере смысла истории. Вот почему для Милле крестьянин выступал представителем всего человечества и почему он считал, что его картины играют историческую роль.
Реакции на его произведения были столь же сложны, как чувства самого Милле. Его почти сразу объявили социалистом и революционером. Левые – с горячим одобрением. Правые и центристы – с гневом и ужасом. Правые так и вовсе могли сказать о крестьянах с картин Милле то, что не осмеливались сказать о реальных крестьянах, которые по-прежнему работали на земле, и о тех пяти миллионах лишившихся земли, которые потянулись в большие города:
В конце XIX века, когда капиталистическое общество достигло некоторой экономической и социальной стабильности, в картины Милле стали вкладывать другой смысл. Их охотно тиражировала церковь и коммерсанты, они стали проникать в деревню. Когда какое-нибудь сообщество впервые видит свой узнаваемый образ в искусстве, оно преисполняется гордостью, даже если искусство хромает, а правда горька. Фиксация в образной форме дает членам такого сообщества чувство собственной исторической значимости. Гордость, которая прежде означала только упорное нежелание стыдиться самого себя, теперь могла опереться на признание извне.
В то же время подлинники Милле начинают скупать американские старики-миллионеры, ведь им так хочется вновь поверить, что все лучшее в жизни отмечено простотой и свободой.
Как же оценить это неожиданное явление новой темы в старом искусстве? Надо подчеркнуть, что в своих сознательных намерениях Милле оставался в рамках той традиции, которой он наследовал. Он писал медленно, используя сделанные с натуры наброски, и часто возвращался к одному и тому же мотиву. Выбрав в качестве объекта изображения сельского труженика, он всю жизнь старался воздать ему должное, наделяя его живописный образ достоинством и надежностью. И тем самым Милле примыкал к традиции, восходящей к Джорджоне, Микеланджело, голландским художникам XVII века, Пуссену, Шардену.
