Валерию охватила тревога. Она потихоньку вошла к себе, беззвучно закрыла дверь и стала прислушиваться к тому, что происходит там, внизу.
Голосов не было слышно, но странность была в другом — старуха тоже умолкла. Сколько ее помнила и знала Валерия, она жаловалась всегда и на все: на цены, на соседских детей, на несчастную старость, на то, что невозможно жить, наконец, в этой отсталой стране, — остановить поток ее жалоб обычными средствами было невозможно.
В квартире внизу еще некоторое время раздавались легкие шаги, но потом и они утихли, и наступила полная тишина. Что они делают там, в тишине, и главное — как им удалось успокоить старуху? Валерия ясно слышала, что невидимые гости не сказали ей ни слова — не возразили, не пожалели и никак не дали понять, что вообще слышат ее. Валерия напряглась так, что лязг замка и звук открывающейся двери заставил ее громко вскрикнуть.
На пороге стояла Инга с сумками в обеих руках.
— Ты что? — спросила она удивленно.
— Мамуся… — Валерия бросилась ей на грудь.
Инга не успела поставить сумки, и они просто выпали из ее рук.
— Где ты была так долго?
— Я?.. — Инга обняла дочь. — Ходила на базар. Купила тебе творожок, как ты любишь… Что случилось?
— Мама… эти двое там, внизу. Не показывай им меня!
— Что ты такое говоришь?
— Не показывай!
— О господи, да кому не показывать?
— Ментам, которые тогда приходили.
— Что значит 'не показывай'?
— Ну, если они придут и спросят, где я, скажи, что я ушла, меня нет, или, еще лучше — уехала, в общем, скажи им что-нибудь, только не выдавай меня.
— Не выдавай? Лерочка, да что ты такое говоришь… — Инга гладила дочь по голове. — Кому я могу тебя выдать?
— Но ведь ты выдала Дашку… нет-нет! — быстро оборвала она себя. — Я не к тому, чтобы упрекать, а только ты по простоте можешь выдать, не подумав.
— Господи, ты вся дрожишь…
— Ты не выдашь?
— Лера, ну прекрати же, наконец.
— Нет, скажи.
— Конечно, не выдам. Но чего тебе бояться, ты-то здесь при чем?
— Я не боюсь, просто не хочу иметь с ним дело.
— Вот и правильно, — неожиданно заявила Инга.
Она мягко выпуталась из дочерних объятий и пошла разбирать сумки с покупками.
— Этот, который в ту ночь меня всё допрашивал, он ведь так и не пришел.
— Мама, — Валерия шла за матерью на цыпочках и, не слушая ее, говорила в полголоса: — Ты что-нибудь слышала, когда проходила мимо той квартиры?
Инга на мгновенье задумалась:
— Нет.
— Ничего-ничего?
— Совсем ничего.
— А шорох? Были слышны какие-нибудь звуки, стуки?
— Не было никаких стуков.
Несколько секунд Валерия молчала.
— А ведь они там! — сказала она так, будто это была страшная тайна.
Инга посмотрела на дочь встревожено.
— Бедная моя девочка… — она взяла ее голову обеими руками и заглянула в глаза. — Не бойся, они никогда не увидят тебя, и ничего о тебе не узнают.
***
Осень затопила городские улицы. Островки чистоты — отделанные гранитными бордюрами образцово-показательные дороги и мощенные фигурной плиткой тротуары — врезывались в жидкую грязь, стоило им лишь немного свернуть с центра на периферию. Наивного прохожего здесь поджидал пробуравленный еще в прошлом строительном сезоне асфальт, кое-как закиданный комьями мокрой земли вперемешку с глиной, непрезентабельные мусорные баки без крышек и размытые дождями тропинки, что вились дворами и переулками. Стаи бродячих собак пробегали здесь иногда, интересуясь содержимым помойных контейнеров и не обращая ни малейшего внимания на благовоспитанно лающих домашних пёсиков с хозяевами на поводках.
Улицы осеннего города не располагали к прогулке, но вот уже несколько часов подряд Даша с Валерией ходили по этим улицам, мерзли на остановках, ездили в тесных маршрутках и переполненных автобусах.
— Холодно, — говорила Валерия, кутаясь в синтепоновую куртку, отделанную искусственным мехом.
— Холодно, — вторила ей Даша, утопая в изящной норковой шубке.
— Ты что, в осенних? — спрашивала Валерия, оглядывая высокие Дашины сапоги на подозрительно тонкой подошве и умопомрачительном каблуке. Чтобы немного согреть закоченевшие ноги, Даша пыталась шевелить пальцами в узких носках, и это было заметно сквозь тонкую кожу сапог.
— Я не ношу 'зиму', - отвечала Даша.
— Вообще?
— Вообще.
— Что за бесчеловечное отношение к себе?
— Ах, Лерик, — Даша легонько подшмыгнула носом, — 'зима' на самом деле не может быть красивой… 'Зима' — это так, для тепла.
Валерия опустила глаза и незаметно оглядела свои зимние сапоги, в которые перебралась еще неделю назад.
— Может, по домам? — в слабой надежде предложила она.
— Лерик… — Даша смотрела просительно.
— Завтра будет еще день.
— Не хочу я завтра. Мне так загорелось, не могу. Поищем еще?
— Ладно, — Валерия вздохнула. — Для любимого дружка хоть сережку из ушка. Пошли.
Они сели в маршрутку и проехали три остановки. Затем поднялись немного вверх, завернули направо и оказались у входа в небольшой, но пользующийся хорошей репутацией ювелирный магазин. Помещение было полуподвальным — несколько золотых ступенек вели вниз, к золотой двери.
