— Мам, — позвала она и прислушалась к тишине. — Мама… — но никто не откликнулся.
Она вышла в зал, потом на кухню, заглянула в туалет, но и там матери не было.
Иногда, чтобы не досаждать дочери дымом, Инга выходила курить на площадку. Валерия выглянула за дверь, но никого там не нашла. Она стояла в одних тапочках и накинутом второпях материном халате. Несколько минут Валерия созерцала синие панели с меловыми потеками, потом, сама не зная зачем, стала медленно спускаться вниз. Она подолгу стояла на каждой ступеньке, прислушиваясь к звукам подъезда. Подъезд молчал. Из-за дверей не доносились детские крики, не грюкали сковородки и кастрюли, и крикливые домохозяйки не выясняли отношения со своими благоверными. Валерия не заметила, как оказалась на втором этаже. Здесь впечатление дисгармонии усилилось так, что на минуту ей расхотелось жить. Она увидела, что стоит лицом к той злосчастной квартире: деревянная дверь, покрашенная коричневой масляной краской, а на ней покосившаяся цифра '8'. Вообще-то должно было быть '28', но двойка с незапамятных времен куда-то исчезла. Дверь была опечатана. Неожиданно, в этой тишине послышались звуки шагов снизу и слова:
— В нашем распоряжении сорок дней.
Голос был знакомый, мужской.
— Уже тридцать семь, — сказал кто-то ему в ответ.
Двое медленно поднимались по ступеням. Валерия быстро соображала, кто бы это мог быть.
— Ты думаешь, он где-то здесь? — снова заговорил второй.
— Этот вывод напрашивается сам собой, — шаги невидимых собеседников приближались. Они были легкие и почти неслышные, и эта мягкость и легкость была так удивительна в сочетании со зрелыми мужскими голосами.
— Для чего ему здесь оставаться?
— Это вопрос.
Спохватившись, что стоит, разинув рот, Валерия быстро и осторожно стала подниматься на свой этаж. Это удалось ей не без труда — она почувствовала, как тапочек на левой ноге немного хлябает и пришлепывает о ступеньку. На секунду она замерла, ужаснулась, но тут же снова пошла наверх, разумно решив, что лучше быть услышанной, но не замеченной, — чем замеченной за таким занятием, как подслушивание чужого разговора.
— Что ты предлагаешь? — снова заговорил первый, более молодой.
— Аккуратно выяснить его контакты, тихонько посмотреть этих людей, и все.
— И все?
— А что ты еще хотел? Наша задача — пронаблюдать.
— Я найду его.
Разговор их приостановился.
Валерия оказалась уже на своей площадке. Она взялась за ручку двери — предательская дверь! Почему бы хоть раз в десять лет не смазать петли? Но она не обманывалась: не страх быть разоблаченной заставляет ее сейчас стоять, медлить и не заходить в свою квартиру, а жуткое любопытство. Между тем двое остановились внизу, прямо под ней.
— Зачем тебе это нужно?
— Я ему всё объясню, — упрямо повторил первый.
— Он не пойдет на контакт.
— Я объясню, что ему ничего не грозит.
— Ты не знаешь здешний народ — это крайне недоверчивый элемент.
— Я умею располагать к себе людей.
— Почему же ты не расположил квартирную хозяйку? Битый час ждем.
— Может, так войдем?
— Давай действовать в рамках. К тому же, такой повод встретиться лично. А вдруг это она?
— Нет. Я уже говорил с ней.
— Кто-нибудь из соседей?
— Нет. Здесь таких нет.
— А эта, которая сверху?
— Она слишком далека.
— А ее дочь? Мы же не видели дочь.
Валерия вся превратилась в слух.
— Зато я видел подругу дочери.
— Ты делаешь обычную человеческую ошибку — судишь о людях по их друзьям.
— Этот метод меня еще не подводил.
— Но мы должны убедиться, а не строить догадки.
Валерия хотела дослушать, чем закончится этот странный диалог, но по ступеням внизу зашаркали чьи-то ноги. Это была квартирная хозяйка Налысника — семидесятилетняя Зинаида Петровна. О приближении ее давали знать не только тяжелые шаги и старческое кряхтенье, но неизбывный, ни с чем в природе не сравнимый крепкий дух. Невозможно было понять, из чего составлялся этот запах, но он распространялся мгновенно, где бы она ни появлялась, при чем в самом обширном радиусе, и про себя Валерия определяла его как смесь запахов прогорклого жира, грязных кухонных тряпок и нечистот.
— Товаг'ищ милицьёнег', - послышался дребезжащий голос, как только старуха показалась в начале лестничного марша, ведущего на второй этаж. — Кто возместит мине убитки? Я, участник войны, довег'илась пг'оходимцу… — она громко дышала, одолевая ступеньки.
Валерия представила ее лицо с перхотью на щеках, отвислую нижнюю губу со слюнявой полоской розовой плоти, и посочувствовала невидимому товарищу милицьёнеру.
— А ведь мы договаг'ивались по-честному, — продолжала она, шамкая, и делая особое ударение на словах 'по-честному'. — Если он пг'осг'очит плату за месяц, то за втог'ой уплачивает вдвое плюс пять пг'оцентов от недоплаченной суммы. Если два месяца — то втг'ое плюс десять пг'оцентов, а он пг'ожил у меня восемь месяцев. Ви подумайте, восемь! И из этих восьми заплатил только два г'аза. Меня некому защитить, тваг'ищ милицьёнег'. Я участник войны, оказалась обманута негодяем и подлецом…
Послышался скрежет замка, и звук ее голоса затих внутри квартиры.
