Зинаида Петровна повторила поток ругательств.
— Я вызову милицью, — потрясая седенькими кудельками, кричала она, — я немедленно вызываю милицью, моя милая, и в этот г'аз вы заплатите мне за все.
— Кстати, — сказала Валерия, — сколько мама вам должна?
Зинаида Петровна назвала сумму, от которой у Валерии заметно округлились глаза.
— Сколько-сколько? — переспросила она.
Зинаида Петровна повторила.
— Не ожидала я этого от вас, — казалось, старушка была радёхонька, что перестали стрелять, и уже от одного этого заговорила примирительно: — А казалось бы, пг'иличная семья.
Зинаида Петровна собралась уже уходить и в последний раз обратила лицо вверх, как будто для того только, чтобы удостовериться, что наверху действительно живет 'пг'иличная семья'. Валерия опустила руку и выстрелила.
Седые кудельки подпрыгнули и опали, и на коричнево-желтом лбу образовалась дырочка. Это было так странно и неестественно, что в первые секунды Валерия отказалась верить увиденному. Голова на тонкой шее соскользнула с перил, и послышался сухой стук падающего тела.
Бабушки, прогуливающиеся внизу при последних лучах солнца, вмиг притихли, замолк щебет птиц, и наступила необычайная тишина. Валерия выпрямилась.
Она стояла так неопределенно долго, пока не почувствовала на своем плече чье-то легкое прикосновение. Она оглянулась — это был Шура.
— А, это ты… — сказала Валерия.
Шура легонько подтолкнул ее к балконному проему, и они зашли в комнату. Ей показалось странным, что за все это время здесь ничего не изменилось: так же лежала на полу мать с неестественно заломленными руками, так же неприятно был открыт ее рот, а в нем волосы. Они шевелились от дыхания.
— Сейчас за тобой придут, — сказал Шура, останавливаясь напротив Валерии. Он был строг и собран. — Дай сюда пистолет.
Валерия машинально подала. Шура спрятал его во внутренний карман пальто и сел в кресло. Шарф его был повязан по-модному, голова по-весеннему открыта, и во всех движениях были видны манеры приятного, но чем-то очень расстроенного светского молодого человека.
— Там у перил, на самом краю, валяется гильза, — добавил он, — пойди и подбери.
Валерия не двигалась. Шура выжидательно смотрел на нее.
— И почему я раньше тебя боялась? — спросила она, вглядываясь в его ясные глаза. — А пистолет не надо прятать, отдай.
— Ты хорошо подумала?
— Я сама за себя отвечаю.
Он вернул пистолет.
— Тогда я больше никак не смогу тебе помочь.
Валерия села в кресло напротив.
— А одному человеку почему не помог?
— Я хотел. Но он тоже меня боялся.
— Видишь, как получается, — заговорила она отстраненно, как будто беседовали они о прочитанной книге, — я не хочу твоей помощи, а он тебя боялся. А мама? Ей поможешь?
— Помогу, — Шура хотел что-то добавить, но лицо его снова приняло озабоченное выражение. — Они уже поднимаются. Что ты будешь делать? — он торопил ее взглядом.
В этот миг послышались шаги нескольких мужских ног по ступеням.
Валерия быстро встала, схватила мать под мышки и потащила ее в спальню. Инга не сопротивлялась. Она лишь раз зацепилась ступней за отвернутый угол паласа, да оставила за собой мокрый след. Валерия положила ее в спальне на полу, когда раздался стук в дверь.
— Откройте, милиция, — послышалось с той стороны.
Она взглянула на Шуру. Тот сидел молча, наблюдая, что будет.
— Ты хотел мне помочь?
— Да.
— Тогда встань у двери, — сказала Валерия, усаживаясь в кресле поудобней.
Шура поднялся с кресла и прошел в прихожую. Он встал у двери, еще не понимая, чего она от него хочет.
Громкий стук и просьба открыть повторились. Валерия заторопилась.
— У меня тут осталось еще немного, — сказала она, устанавливая руку с пистолетом на подлокотник.
— Ты уверена? — спросил Шура, прикоснувшись к ручке двери.
— Уверена. Открывай.
Эпилог
Я еле ворочаю языком,
Кажется, мы стоим босиком,
Я, кстати, в пальто…
Зря мы пили
Э
То
Вот что подарил мне Вова на день рождения.
Но я теперь не ворочаю даже языком. Ни языком, ни единым членом своего тела. А тело — вот оно — лежит, перерезанное надвое, словно лезвием, точно на уровне груди. Перерезано так ровно и чисто, как будто невидимый хирург рассек его гигантским скальпелем. Они срастутся, эти половинки, если никто не будет меня трогать.
Человек в грубых сапогах ходит и что-то чертит вокруг моего тела. Он говорит какие-то слова. Пусть делает что хочет, только бы не задел меня случайно ногой. Только бы не задел. Ему не видно, как внутри меня, там, где должен быть позвоночник, проходит канал. Он медленно расширяется и сужается — это течет во мне жизнь. Вокруг розовой вибрирующей трубки много-много розовых нежных лепестков, они — соцветия жизни. Я еще не поняла, зачем они нужны, но скоро пойму. Если только грубый человек не заденет меня сапогом. Я готова кричать и умолять его об этом. Я лежу так тихо и неподвижно, как только может лежать хитрое насекомое, затаившись от врагов.
