Вымыв в ванной руки, она на минуту задержалась перед зеркалом. Растрепанные волосы, бледное и решительное лицо поразили ее. Валерию и до этого нельзя было назвать пухляшкой, но теперь черты ее заострились и вытянулись. Она не узнала саму себя.
Не успела Валерия отойти от зеркала, как услышала стук в дверь. Помедлив немного, она открыла. На пороге стоял Глеб с розой в руках. Валерия опешила. Чего угодно она ожидала в такую минуту, но только не этого.
— Можно к тебе? — спросил он.
— Нет, — ответила Валерия и захлопнула дверь.
Она постояла еще немного, прислушиваясь. За дверью ничего не происходило. Валерия не смотрела в глазок и не видела, что в это же время Глеб стоит по ту сторону двери и ломает в руках розу. Когда стебель был весь изломан, а лепестки растерты в руках и рассыпаны по площадке, он повернулся и сбежал вниз по ступеням.
Валерия вернулась в зал и, усевшись в кресло и уставив бессмысленный взгляд на лежащую мать, застыла в позе сфинкса.
Сколько она просидела так, она не помнила, но в комнате еще не стало смеркаться. День заметно прибавился, чаще стало пригревать солнце, и в свежие весенние вечера бабушки-соседки вытаскивали на улицу свои дряхлые тела, чтобы посудачить о жизни и сделать несколько кругов вокруг дома до наступления сумерек. А для них — пахла ли весна смертью? Внизу был слышен их говорок, как будто что-то мелкое бессмысленно перекатывалось туда-сюда в пустой комнате. Валерия вдруг вспомнила, что у нее есть избавление от всего этого.
Она пошла в спальню, достала из шифоньера галантерейный пакет и вынула из него игрушку. Затем сняла с предохранителя, как показывал ей Глеб, и повернула дулом от себя. На оттопыренной в сторону руке, усмехнувшись своей собственной осторожности, Валерия несла его в зал. '…у тебя воли очень много, и ты что хочешь в жизни, то и делаешь…' — подумала она на ходу.
Уже сидя в кресле, Валерия представила себе, как пуля входит в голову.
Сначала она прорывает верхний слой эпителия — защитный, самый тонкий, состоящий из ороговевших клеток, которые через минуту превратятся в пыль. И волоски не препятствуют пуле — они так же слабы, как слаба трава перед молнией в порыве защитить страдающую землю. Потом идет слой потолще — собственно, плоть. Там кожа нежная, насыщенная водой и питательными веществами. Этим клеткам уже больно, в них есть нервные окончания, и когда пуля повреждает одну из них и передает свою горячность от клетки к клетке, страдание усиливается. Страх? Есть ли тогда уже страх? Но если бы они знали, что их страдания — это лишь слабая прелюдия к тому, что случится гораздо позже, к тому, что будет гораздо важней.
За клетками эпителия следуют клетки подкожного жирового слоя. Они кругленькие и мягкие, и, нежась между кожей и мышцами, не подозревают о том, что им уготовано. А уготовано им то же самое, что и всем остальным, только в изнеженности своей они считают себя самыми несчастными. Крича, раздирают они свои ряды, чтобы пропустить пулю, и пуля проходит сквозь них, ничего не почувствовав.
И наконец солдаты тела — мышечная ткань. Они не стонут и не ропщут, а молча разрываются под страшным натиском, разбрызгивая вокруг себя кровь. 'Здесь уже страх непременно появился, — отметила про себя Валерия. — До этого все было несерьезно'. Клетки мышц — самая грубая сила организма, погибают беззвучно и мужественно.
Но все эти смерти ничто перед тем мгновеньем, когда будет проломлена кость — опора опор и те врата, ступив за которые, уже нет возврата. Здесь решается — быть или не быть. И в споре пули с костью, как правило, выигрывает пуля. Валерия вспомнила свое похудевшее лицо и подумала, что кости, должно быть, тоже истончились.
Дальнейшее проникновение — мозг, нервные волокна, сосуды и прочее, — нет смысла обдумывать, потому что это уже ничего не решает. Как долго продлятся их муки, как быстро наступит смерть, и наступит ли она? Те доли секунд, в которые пуля будет бороздить мозг, не идут ни в какое сравнение со всем предшествующим страданием. Они продлятся бесконечно долго, и не будет уже защиты костей и мышц, и не будет сомнения в том, что смерть неизбежна. И чудовищно то, что мозг еще не будет парализован, и деятельность его еще не прекратится.
Так думала Валерия, держа пистолет у виска.
Прошло несколько долгих минут, прежде чем она уронила руку и нечаянно нажала на спуск. Звук был таким громким, что Валерия дернулась. Мать на полу лишь пошевелилась и слабо застонала. Одна из вазочек, которые стояли на книжной полке, и которые Инга так берегла, брызнула осколками и исчезла. Из-под пола, в нижней квартире, раздался старушечий крик.
Валерия вдруг оживилась. Она прицелилась во вторую вазочку и выстрелила. Но пуля была потрачена напрасно: бесславно закончив свой путь, она тупо застряла в верхней деревянной перекладине.
Крик внизу повторился. В этот раз он был сильней и подкреплен грязными ругательствами.
Валерия встала и вышла на балкон. Как будто предугадав ее движение, на балконе внизу объявилась Зинаида Петровна.
— Чего вы кричите? — спросила Валерия, переклонившись через перила.
