Нужно было выяснить, сколько в барботере воды. Опытный эксплуатационник, член Правительственной комиссии Е.И. Игнатенко и главный инженер ВО “Союзатомтехэнерго” Э.С. Сааков предложили открыть входные задвижки и таким образом определить уровень воды. Но к задвижкам надо было идти по глубокой луже высокоактивной воды, налившейся во время тушения пожара и, возможно, из разорвавшихся трубопроводов. Э.С. Сааков и начальник реакторного цеха ЧАЭС В.В. Грищенко с большим трудом сумели открыть задвижки и убедились, что воды в барботере относительно немного. Затем станционники (жаль, не знаю имен), облачившись в гидрокостюмы, эту воду из барботера слили. Душой и непосредственным руководителем всей этой эпопеи был Е.И. Игнатенко.
Однако необходимо было все-таки проникнуть в сам бассейн-барботер, разместить приборные датчики и вообще увидеть, что там делается, расплавилось ли днище реактора и, если нужно, принять возможные меры. Из немногих предложений одобрили закачку жидкого азота для охлаждения днища и реакторной массы, если она упадет в барботер.
Мир не знал подобной ситуации. Прежде чем “посмотреть", нужно пробить толстенную стену помещения барботера. “ Военные предлагали пробить стену методом направленного взрыва, но из этого ничего не вышло, — вспоминает бывший заместитель министра энергетики и электрификации СССР В.А. Лукин. — Взрыв не пробил полтора метра железобетонного монолита. Обратились в трест “Энергомеханизация”, чтобы отверстие “прожгли”. Наглядный пример того, как сложные работы в 30-километровой зоне приходилось выполнять именно энергетикам, профессионалам высшего класса.
Под руководством заместителей начальника треста В.Я. Диордицы и А.П. Фалалеева, а также начальника украинского участка этого треста А.В. Шевченко московские и украинские механизаторы ювелирно сложную работу выполнили. По расчетам физиков, находиться там можно было минуты, не более.
Одно отверстие поменьше — для закачки азота. Протащили и трубы. Все это — за два дня, с помощью отечественной техники. Для большего отверстия использовали шведскую технику — ее предложили авторы как последнее слово науки и техники: полудюймовые трубы, плотно забитые металлическими стержнями, которые предварительно нагреты. К концу трубы подводят кислород. Стержни начинают гореть и врезаются в стену. Это — грубое описание, без деталей. Но в процессе работы создавалась немыслимая жара и дым такой, что нельзя разглядеть 500-ваттные лампы. Поэтому приходилось часто прерываться и независимо от радиации. К тому же в толще стены эти трубы размягчались, загибались и уходили в непредсказуемом направлении. Все-таки прожгли...
В барботер проникли три киевлянина: Ю.Л. Цоглин, В.А. Шеховцов и Ю.Н. Гаврилюк, заместитель, директор Института ядерных исследований Украины.
Курчатовские ученые в это время решали свои задачи. Они быстро определили, где в здании можно ходить относительно спокойно, где — только бегом. Им самим приходилось мириться с таким режимом работы, чтобы анализировать состояние реактора, а также найти более или менее приемлемый путь на кровлю. И это были ученые, добровольцы, большинство которых до аварии к данному реактору непосредственно отношения не имели.
Теперь речь шла об относительно продолжительном пребывании в подреакторном пространстве и одновременно выполнении различных сложных и трудоемких работ. Руководили командой физиков Е.О. Адамов и В.Д. Письменный, а непосредственно квалифицированными институтскими учеными-дозиметристами — заведующий лабораторией, “играющий тренер” В.Ф. Шикалов. “То был большой коллектив профессионалов, мы меняли их еженедельно”, — рассказывает Шикалов. Сам он оставался на станции.
9 июня курчатовские и станционные физики совместно сдали по акту объединенную систему контроля нижних подреакторных помещений и приступили к систематическому обследованию всех помещений разрушенного энергоблока. К этой работе в тот период подключилась и третья команда — специалисты Союзного НИИ приборостроения во главе с И.С. Крашенинниковым и Научно-исследовательского и конструкторского института энерготехники под руководством Ю.С. Никитина.
Без этой предварительной работы были невозможны все дальнейшие практические действия как в самом разрушенном здании, так и на его кровле.
Ни один учебник не может предусмотреть все возможные погрешности в поведении человека. Ясно лишь, что при работе и экстремальных условиях требуется прежде всего высокая культура труда.
До начала работы в Чернобыле иностранную технику испытывали на базе минэнерговского института Гидропроект, отрабатывали приемы работы. Тогда все прекрасно получалось, но институт располагал “стенкой” меньшей толщины. Трудно было предположить, что именно толщина окажется принципиально осложняющим фактором. Трехсотмиллиметровую плиту будущие исполнители операции прожгли за две-три минуты.
