...Весь этот плотнозаселенный лагерь “Сказочный” в течение нескольких месяцев не имел ни одного выходного с 26 апреля.
В “Сказочном” я увидела немало женщин. Это — тоже работники АЭС. И они, наравне с мужчинами, были необходимы на своих рабочих местах. А ведь у многих дети... Беду восприняли как войну. Детей отправили — одних в лагеря, санатории, других — к бабушкам. А сами тут же вернулись на свою родную ЧАЭС. Вот идут они от столовой отдыхать. Улыбок не видно, лица суровые, сосредоточенные. Но и слез тоже не заметно.
— Да, они не плачут, не хандрят, — подтвердили мне. — Вздохнут, — и все. Скучают по детям. Однако не слышно никаких жалоб, претензий. Порой только сорвется: “Вот в мирное время...” А в каких условиях-то сначала жили, боже мой! И на лестничных площадках спали. Умыться негде. О радио и не мечтай... Вот возьмем под жилье теплоходы — полегче станет.
Все те, кого летом 1986 года я видела в “Сказочном”, вызывали бесконечное уважение и благодарность. Жили они тесно: в каждой комнате было столько кроватей, сколько могло уместиться: где пять, а где и тридцать — представьте тридцать предельно уставших, храпящих мужиков. Без сомнения, при такой скученности трудно расслабиться, уйти в себя, отключиться, отдохнуть. На крошечном пространстве собиралось много взрослых людей, каждый со своим характером, темпераментом, привычками — ситуация нередко чреватая взрывом. Но взрывов не было.
Такая роскошь, как несходство характеров, уместно в мирное время. Эти люди сами, добровольно, приняли условия передовой линии фронта. Потому теснота и не ссорила. Теснота только затрудняла отдых.
Ежедневно, без выходных, вот уже не первый месяц они вставали в шесть утра; быстро позавтракав в столовой, садились в автобусы и отправлялись на работу к восьми, дорога отнимала около часа. Кончался рабочий день в 8-9 часов вечера. В воскресенье они отдыхали: это значит, что рабочий день на час-два сокращался. Это и было то исключительное время, когда эксплуатационный персонал Чернобыльской АЭС имел возможность отвечать на мои вопросы.
— Чем Вы занимаетесь в эти дни на станции?
— Обслуживаю первый блок.
— А Вы?
— Обслуживаю третий... второй... четвертый... — да, да, это об аварийном. И — все. Никаких подробностей.
Возможно, краткость ответов объяснялась условиями секретности. Но эмоции-то никто не запрещал.
Зная в общих чертах обычный круг обязанностей эксплуатационника атомной электростанции и видя конкретную, чреватую невыдуманной опасностью обстановку, несложно было понять, что подвиг совершал каждый работавший в то время на Чернобыльской АЭС. И ведь это продолжалось не мгновение, не день. Это продолжалось месяцы подряд. Некоторые, набрав свои бэры, вынуждены были покидать зону, переходить на работу, не связанную с возможностью облучения. О них так и говорили: выгорел (подобно отработавшему в реакторе топливу). Но многие работают и сегодня.
Осмотревшись в первые дни и решив пускать энергоблоки №1 и №2, сначала провели дезактивацию основных и вспомогательных зданий и сооружений энергоблоков и прилегающей территории, оборудования и рабочих мест для обслуживающего персонала.
...Заседание коллегии Минэнерго СССР 11 июня 1986 г. в очередной раз посвятили чернобыльским делам. Выступил начальник отраслевого штаба по Чернобылю, первый заместитель начальника ВО “Союзатомэнергострой” и начальник штаба Минэнерго по Чернобылю (позже и теперь — заместитель министра Минатомэнерго России) Е.А. Решетников. Обсуждали перечень срочных работ, которые необходимо выполнить для пуска остановленных энергоблоков. Каждому присутствовавшему в зале было ясно, что дезактивировать помещения Чернобыльской АЭС означает их отмыть, отскоблить, а иногда и выдолбить тысячи квадратных метров полов, стен, потолков. Но как эту гигантскую работу осуществить с наименьшей затратой сил и наиболее безопасно?
Особенно грязными оказались отдельные горизонтальные поверхности в машинном зале. В этом нет ничего удивительного — ведь куски графита из реактора и обломки конструкций падали на кровлю машинного зала, прожигали се насквозь или проламывали, оставались на полу и излучали. Кое-где на территории первого и второго энергоблоков 20 мая 1986 г., то есть почти через месяц после аварии гамма-излучение достигало 10-100 миллирентген/час, а в машинном зале — даже до 600 миллирентген/час в “относительно чистом” месте, если здесь не лежал “живой” кусок графита...
Грязные места обмывали из шлангов специальными растворами — их состав подбирали соответственно характеру загрязнения. Где было возможно — закрывали толстыми полимерными листами. Случалось, что и полимерное покрытие вскоре приходилось снимать, а под ним еще отбойным молотком срубать часть бетонного перекрытия — настолько глубоко оно было поражено.
