– Люк не отправился на небеса, Джеремайя, – тихо произносит Хани. – Ни он, ни отец Джон, никто вообще. Они просто умерли.
Я болезненно морщусь, а Джеремайя, густо покраснев от негодования, кричит:
– Лгунья! Забери свои слова обратно!
– Не заберу, – качает головой Хани.
Джеремайя вскакивает, его руки сжимаются в кулаки.
– Я заставлю тебя взять их назад! – вопит он. – Я…
– Ничего ты ей не сделаешь, – осаживаю мальчика я. – Джеремайя, успокойся.
Он глядит на меня расширившимся от злости глазами.
– Ты разве не слышала, что она сказала о Пророке?
– Слышала. Ты расстроен, и это нормально. Однако насилие не выход.
– Будь здесь Центурионы, они бы…
– Они бы – что?
– Они бы ее избили, – заявляет Джеремайя, и огонек в его глазах меня пугает. – Посадили бы в ящик и держали там, пока бы она не поклялась забыть всю ересь.
– Ты считаешь, это было бы правильно? – спрашиваю я.
– Да!
– Почему?
– Потому что так хочет Господь.
– Откуда тебе знать, чего хочет Господь? – опережает меня Хани.
Джеремайя качает головой.
– Он сказал отцу Джону. – Мальчик произносит каждое слово медленно, с расстановкой, точно перед ним слабоумные. – А отец Джон сказал нам.
– Почему ты думаешь, что Господь вообще разговаривал с отцом Джоном? – не отстает Хани.
– Потому что…
– Потому что отец Джон так сказал, – заканчивает фразу Хани. – Ага. Но что, если он лгал? Что тогда, а?
– С чего бы отцу Джону лгать? – лицо Джеремайи светится такой невинной верой, что мне хочется вернуться в день пожара и еще раз сделать то, что я сделала в Большом доме. – Мы же его Семья. Зачем ему нас обманывать?
– Люди врут, – произносит Хани заметно тише. – Прости, Джеремайя. Не хочу тебя огорчать, но люди врут.
На несколько мгновений повисает гнетущая тишина, и я не представляю, что сейчас сделает Джеремайя – набросится на Хани или разрыдается. Все остальные Братья и Сестры смотрят на меня, словно ждут каких-то действий, а мне хочется сказать им, что я тут бессильна, что мы должны обсуждать эти вопросы, если намерены двигаться дальше, но, как это объяснить, я не знаю и потому просто молчу.
– Я вот не вру, – задумчиво произносит Рейнбоу. – Врать нехорошо.
У меня непроизвольно вырывается смешок. В следующую секунду лицо заливает виноватым жаром, но полнейшая серьезность в голосе Рейнбоу ошеломила меня, и мой организм отреагировал на это смехом как единственно известным ему способом.
Рейнбоу обиженно морщит лобик, как делают все дети, видя, что взрослые не воспринимают их всерьез. Я машу рукой, пытаясь показать, что смеялась не над ней. Это вправду так, но Хани вдруг тоже начинает смеяться, а следом и Уинтер, и я снова ошарашена, и внутри у меня что-то перещелкивает, ведь что остается делать, когда весь мир сгорел дотла, а ты все еще жив и дышишь и перед тобой все еще открывается будущее, пусть сколь угодно хрупкое и неопределенное?
Когда смеются трое, этого более чем достаточно, чтобы заразить остальных, и миг спустя вместе с нами хохочут практически все. Некоторые держатся за бока, зажимают рты ладошками, чьи-то щеки наливаются румянцем, а в глазах плещется радость, невообразимая каких-нибудь десять секунд назад. Рейнбоу по-прежнему хмурится, точно до сих пор не вполне уверена, что мы смеемся не над ней, однако в конце концов даже Джеремайя отваживается на скупую улыбку, хотя я невольно думаю, что вызвало ее скорее не то, что ему по-настоящему весело, а то, что Хани перед ним извинилась. Но и это хорошо. Это уже немало.
На долю секунды, впервые после пожара, у меня мелькает мысль – надежда, пускай даже призрачная и робкая: возможно, все еще сложится хорошо, по крайней мере для кого-то из них. Возможно.
Голубой домик. Дым из трубы. Зеленая трава. Утесы. Широкая водная гладь. Две фигурки.
Я рисую, откладываю листок в сторону, беру следующий и рисую то же самое. Над картинкой не нужно думать, и слава богу, потому что все мои мысли – о Люке.
Из всех кошмарных событий, случившихся по вине отца Джона (а этот список длинный и жуткий), смерть Люка прямо сейчас, в эту минуту, кажется мне самым чудовищным. Взрослые Братья и Сестры осознанно следовали за Пророком, и за решением положиться на него, посвятить ему жизнь у каждого стояли свои причины: искренняя вера, отчаяние либо просто необходимость ощущать себя частью чего-то важного, обрести уверенность в том, что жизнь есть нечто большее, чем доступно их опыту. А Люк?
У Люка изначально не было выбора. За него выбор сделали другие, не успел он еще и родиться. Память возвращает мне воспоминание: Люку лет десять-одиннадцать, он долговяз, неуклюж, окрепнет и возмужает еще не скоро. С появления на Базе отца Джона прошло года полтора. Люк сидит на корточках в южной части двора и мелом выводит на асфальте цифры, как будто размечает клетки на поле для игры в классики. Я иду по двору, останавливаюсь позади Люка и заглядываю ему через плечо.
21:1
19:11
21:8
12:9
20:10
1:5
Он оборачивается на меня, улыбается и продолжает писать. Я долго всматриваюсь в числа, и в конце концов до меня доходит, что это главы из Библии. Книга Откровения.
