– Вот, пожалуйста, госпожа Ширин, изумрудно-зеленый.
Моя госпожа выхватила у меня банку, торопливо поболтала в ней кистью. Потом закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. В темноте под закрытыми веками она видела картину, которую ей предстояло написать. Во всех подробностях. Еще один вдох. Ее дыхание стало более хриплым, и тут я понял, что она собирается делать. И удивился сам себе. Как ты раньше не догадался, Садык? Да еще посмел подумать, что госпожа Ширин повредилась в уме! Но… Госпожа Ширин, вы уверены? Ханым-эфенди? Она все еще стояла с закрытыми глазами напротив стены, подняв банку с зеленой краской, словно бокал, которым хотела чокнуться с кем-то, мною не видимым. И вдруг начала. Я даже шевельнуться не успел. Ударила кистью о стену. И еще. Обмакнула в краску и снова ударила. В том месте стены, куда сыпались удары кисти, возникала гора. На ее склонах – лес. Там, где кончался лес, начинались поля. Я вздрогнул и сделал шаг назад.
– Чайный лист!
Я поспешно добавил к зеленому немного черной и красной краски. Кисть быстро двигалась по стене. За горами проступали другие горы. Госпожа Ширин ходила вдоль стены, отбросив в сторону трость; ее рука то взлетала вверх, то падала вниз.
– Луг после дождя. Шевелись быстрее, Садык. Заканчивай с зеленым. Мне нужен кукурузно-желтый, потом коричневый. Шевелись, шевелись. Потом сразу синий.
Вскоре мои руки обрели былое проворство. Время пошло вспять. Мы снова были молоды. Наше зрение было остро, ноги не ныли и не болели. Руки перестали дрожать, пальцы легко гнулись. Я без промедления подготавливал нужные госпоже Ширин оттенки. Исполнял я свою работу безукоризненно. В тот момент, когда кисть касалась стены, госпожа Ширин едва заметно кивала головой, и по этому кивку я мог судить, насколько она довольна тем, что получилось. На стене столовой постепенно появлялись горы, желтые цветы, поля, ясное синее небо и даже ветер, а вдалеке, внизу, – море в барашках пены.
Присаживаясь на свой высокий табурет, госпожа Ширин сохраняла безукоризненно прямую осанку. Одета она была в темно-синее платье и тапочки того же цвета. Седые волосы собраны на затылке в пучок, но часть тоненьких волосинок выбились из заколок и реют вкруг головы. Некоторые опустились на шею. Шея у моей госпожи такая белая, такая изящная. Мне вспомнилось далекое детство. Волосы госпожи Ширин треплет ветер. Мы стоим на палубе парохода и, перегнувшись через перила, смотрим на берег. Там, на пристани, две женщины машут нам платочками. Пароход дает гудок. С далеких гор текут реки, через их вспененные воды переброшены каменные мосты. Да, я это помню. Госпожа Ширин рисует, и перед моими глазами оживает прошлое. Я все это помню.
Через некоторое время госпожа Ширин стала работать уже не так стремительно и нетерпеливо, приостановилась. Это мне тоже знакомо. Она всегда сначала рисует очень быстро, чтобы успеть запечатлеть возникший у нее в голове образ, а потом останавливается, смотрит на то, что вышло, и если остается довольной, то начинает медленно заполнять места, оставшиеся пустыми. Так проходит некоторое время, а потом госпожа Ширин снова увлекается и принимается работать быстрее. Мы вошли в давнишний, привычный ритм. Сделай синий для бури. Пожалуйста, госпожа Ширин. Цвет дождевых облаков. Готово. Ворона. Медь. Табак и трава. Свинцово-серый. Золотисто-желтый. Пожалуйста, госпожа Ширин.
Воздух в столовой словно бы стал тяжелее. Время замедлилось. Мы были будто вагоны поезда, прошедшего длинный путь, и тишина, царившая в доме, уже не угнетала меня. Я давно перестал гадать, где все. Мало того, мной овладело такое ощущение, будто благодаря тому, что в столовой замедлилось время, мы с госпожой Ширин оказались в таком мире, где, кроме нас, больше никого нет. И мне не хотелось, чтобы в дом кто-нибудь заходил. Пусть мы навсегда останемся в этом мире одни. Тут госпожа Ширин заговорила.
– Послушай, Садык, что я тебе скажу.
Это было в один из периодов медленной работы. Госпожа Ширин сидела на табурете, приблизив лицо к стене и едва не касаясь ее лбом, и вырисовывала окна двухэтажного дома.
– Открылся проход в прошлое. Ты заметил, не так ли?
Я не ответил. Что я мог сказать? Госпожа Ширин, бывало, и раньше, особенно в такие моменты, когда ее охватывает творческий порыв, говорила что-нибудь философическое, превосходящее мое разумение. Как правило, я не сильно задумывался над этими высокими словами. Доделав окна, госпожа Ширин принялась за увивший стены плющ. Оттенок весенних побегов нужен был для этой части картины. Все внимание госпожи Ширин сосредоточилось на кончике ее кисти – но при этом она продолжала говорить, не отрывая глаз от стены. Обращалась она наверняка не ко мне, а к какому-то воображаемому собеседнику. Но потом она сказала нечто такое, что я по-настоящему растерялся.