Пухлый официант принес пиво и мидии. Пиво выдохлось, но было холодным как лед и приятно освежало горло. Я сбрызнул мидию лимоном, пустой половинкой раковины выскреб содержимое из второй половинки, положил в рот. Очень вкусно. Рис вобрал в себя запах и вкус соли, моря, лимона и водорослей. Я прогнал из головы голоса знакомых, говоривших, что поедать выловленные в Мраморном море мидии – все равно что жевать потекшую батарейку.
Я положил пустую половинку раковины на край тарелки, и тут мне вспомнилась вазочка со скорлупками фисташек на обеденном столе в доме Ширин-ханым. Скорлупки, которые Нур назло мне разгрызала своими маленькими зубками. Я попытался понять, что сейчас чувствую. От той обжигающей горечи, с которой я вышел из дома – из их дома – и которую ощущал, спеша дойти до набережной, ничего уже не осталось. Вспомнилось, как Нур шла за мной до самой калитки. Как она просила прощения. Плакала. Умоляла, чтобы я взял ее с собой. Не оставляй меня! Царапающий уши звон колокольчика. Захлопнутая железная калитка. Маленькие белые ступни Нур, видневшиеся в щелке снизу.
Когда я шел сюда среди фаэтонов и велосипедов, я был очень зол. В голове, словно заевшая пластинка, крутилось одно и то же. Нур убила моего ребенка. Не захотела даже выслушать мое мнение. Я для нее все равно что букашка – не имею никакого значения. Она лишила меня возможности стать отцом. Уничтожила человека, в котором были бы частицы нас обоих. Что это за эгоизм? Что за гордыня? Как можно было принимать такое решение, не спросив меня? Разве отец не имеет права голоса, когда речь идет о судьбе его ребенка? Разве это справедливо? Этот нерожденный человек был наполовину мой. В нем были мои гены. В нем было что-то от моих родителей, от бабушки и дедушки, которые умерли до моего рождения. Наша плоть и кровь. Как она могла так со мной поступить?
Почему же я теперь ничего не чувствую? Куда делись эти мысли – утекли, как ржавая вода из крана? Умоляющий голос Нур… Ее беспомощный взгляд… Затуманенный, пустой взгляд после двух бокалов коньяка. Ногти с бордовым лаком в щелке под калиткой.
– Еще принести, эфенди?
Официант поставил передо мной тарелку с картошкой. Как же быстро я прикончил пиво!
– Принеси. Холодненькое хорошо пошло.
– Сию секунду. А вот кетчуп и майонез.
Это мне не понравилось. Вид стоящих на столе пластиковых бутылок, красной и желто-белой, навевал тоску. Впрочем, это же и не стол. Это пивная бочка, а я сижу на крохотной табуретке. И все равно уродливо выглядят эти огромные пузатые бутылки рядом с тарелкой, стаканом, вилкой и ножом. Выдавлю немного кетчупа на край тарелки и отдам бутылки официанту, когда вернется.
И вдруг, не знаю уж почему – может быть, вкус картошки повлиял, – в голове ожила сцена из детства. Мы у себя дома в деревне. Отец еще жив. Я учусь в начальной школе, в четвертом или пятом классе. Воскресенье, вторая половина дня. Начало весны, а может быть, еще зима. Включен телевизор. Телепередачи идут только по воскресеньям днем. Я сижу в комнате, где стоят телевизор, обеденный стол, диван и кресла, и пытаюсь побыстрее доделать домашние задания. Но задания никак не кончаются, их словно становится все больше с каждой перевернутой страницей.
Мама поставила перед печкой гладильную доску. В нашем деревенском доме нет батарей центрального отопления. Время от времени мама упрекает отца за то, что мы не переехали в подключенный к центральному отоплению многоэтажный дом в Эрдеке. Отец смотрит по телевизору футбол – без всякого увлечения, потому что футбол он не любит. А смотрит для того, чтобы завтра на работе можно было поучаствовать в разговоре о матче с коллегами. Я это знаю. Телевизор черно-белый, канал один-единственный. Я не знаю, что в футбол играют на зеленом газоне. Поле на экране серое, и я уверен, что игроки бегают по пыльной голой земле, как мы с ребятами на пустыре. Сам я люблю играть в футбол, но смотреть его по телевизору не люблю. Голос комментатора наполняет комнату неприятным гудением, мешает делать уроки. Отец сидит в пижаме, рядом – тарелка с апельсиновыми корками и потушенной сигаретой. Выходные прошли. Мне хочется плакать. Эти два дня, о которых я мечтал всю неделю, заканчиваются в табачном дыму и клубах пара от утюга под бормотание телекомментатора.
Мечта о жизни с Нур была для меня словно воскресенье, которое представляешь себе в пятничный полдень. Яркое, солнечное время. Но если бы эта жизнь и в самом деле наступила… Мне снова вспомнилось, как Нур просила прощения. Не оставляй меня, Бурак! Что если бы я не оставил ее, а взял с собой и привел сюда… (Впрочем, Нур, конечно, не пошла бы на набережную, а привела бы меня в какое-нибудь заведение, известное только немногим избранным жителям острова, и ужасно гордилась бы собой.) Если бы я сказал, что все простил, и обнял ее, разве не осталась бы со мной эта тоска на всю жизнь?