– Бурак, когда достигаешь определенного возраста, самым главным, похоже, становится умение улавливать такие вот неожиданные знаки судьбы. Мы постигаем смысл жизни по маленьким случайностям и совпадениям. Ты задал бабушке вопрос. Я уже забыл какой. Она ответила. Потом вмешался Садык. Было, мол, не так, а этак. Они поспорили. Ты, наверное, отвлекся. Два старика, препирающихся о маловажных подробностях. Помнишь?
Я напряг память. Попытался вспомнить запись, которую слушал в кафе «Хороз Реис». Да, они о чем-то спорили. Я почти разобрался, в чем дело, когда принеслась Селин и отвлекла меня.
– Так вот, – продолжал Фикрет, и было видно, как он волнуется. – Они говорили о каком-то священнике. Бабушка рассказывала про осенний день, когда они увидели священника, а Садык пытался заставить ее замолчать.
Точно! Теперь и я вспомнил. Они говорили что-то о священнике и о церкви, но это были подробности, отвлекающие от основной линии рассказа. Поэтому Нур разозлилась на Фикрета.
– И вот, пока они препирались о священнике и иконе, мне почему-то, не знаю уж почему, вспомнилось твое интервью с Садыком.
– Интересно! И какую же связь ты тут обнаружил?
Фикрет понизил голос, наклонился ко мне и прошептал с таинственным видом:
– Было бы неправильно сказать, что это я ее обнаружил. В глубине моего сознания словно хранилась некая запись. И вдруг я до нее добрался. Я знал, что Садык-уста хранит вырезку с интервью у себя в комнате, в тумбочке.
– Да ладно!
Я не смог удержаться от улыбки. Интервью с Садыком было первым в моей рубрике «Портреты». Тогда она занимала лишь угол страницы, еще не расползлась, как сейчас, на всю полосу. И все же мне кажется, что тогда я писал искренне и мои статьи были наполнены бóльшим смыслом. Узнав о том, что Садык-уста вот уже семнадцать лет хранит у себя в тумбочке вырезку из того номера, я, как ни странно, был очень тронут. Возможно, я слишком быстро пил. Фикрет тоже торопился и не замечал перепадов моего настроения. Ему хотелось как можно скорее довести свою историю до конца.
– После завтрака, когда Садык был на кухне, я тихо прошел в его комнату и достал из ящика эту вырезку. Отнес ее наверх, к себе, и внимательно прочитал от начала до конца. Тогда меня ничего не зацепило, и только ночью, когда я не мог уснуть и ходил по своей комнате, вдруг…
Вуаля! То, что я искал, оказалось у меня перед глазами. Удивительно, что это знание всегда, всю мою жизнь было у меня на виду, но я предпочитал оставаться слепым.
Фикрет замолчал, откинулся на спинку стула, подцепил вилкой колечко кальмара и отправил в рот. Его лицо расплылось в самодовольной улыбке. Я, как он и ожидал, подался вперед и спросил:
– И что же это было?
– Мачка!
И Фикрет снова улыбнулся. Я ничего не понял. Почему он улыбается? Его развеселило выражение моего лица? Ну-ка, журналист-расследователь, говорил его взгляд, сообрази, какую связь я установил. Я допил ракы. Как быстро привыкаешь к вкусу аниса и алкоголя. Удивительно: жидкость, которую поначалу можешь пить только мелкими глоточками, потом, когда дело доходит до второго стакана, льется в горло легко, словно вода.
– Мачка, Бурак! Мачка! Не понял, да? Тогда подожди еще немного и послушай. Это ведь ты обнаружил эту связь. Мало того, семнадцать лет назад тебе сказал о ней сам Садык, собственной персоной. Вот, посмотри.
Фикрет достал из кармана клетчатой рубашки с коротким рукавом сложенную вчетверо газетную вырезку. Газетная бумага, хранившаяся в пропахшем одеколоном и лекарствами ящике, пожелтела от времени, строчки на местах сгиба стерлись. Цвета нашей фотографии, сделанной в городской квартире Ширин-ханым на фоне одной из ее картин, поблекли.
Фикрет ткнул пальцем в самый конец интервью.
– Вот здесь. Ты спрашиваешь: где вы жили до того, как переехали в Ускюдар? И он отвечает: в Мачке. Полностью ответ такой: дом родителей госпожи Ширин находился в Мачке.
Я покачал головой. Тут была какая-то ошибка.
– Но мы потом говорили с Нур на эту тему. Она сказала, что ваш дом в Мачке, то есть квартира, в которой теперь живут они с Уфуком, не имеет никакого отношения к Ширин-ханым. Эту квартиру купил ваш отец.
Карие глаза Фикрета сияли.
– Именно так. Наша квартира не имеет никакого отношения к той Мачке, в которой прошло детство бабушки и Садыка.
– Да, конечно, там все сильно изменилось. Когда они были детьми, там были сплошь особняки, многоэтажная застройка появилась позже.
Фикрет усмехнулся. (Нам тем временем снова подлили ракы.) Я не улыбнулся в ответ. Непривычно было видеть его таким веселым. С тех пор как я впервые его увидел, он всегда был символом серьезности. Нур – ветреная и легкомысленная, а Фикрет – трезвомыслящий старший брат. Чокаясь со мной стаканом ракы, он взволнованно повысил голос: