– О чем ты, Бурак? Я же говорю: это не та Мачка. Совершенно разные места. Эта Мачка даже не в Стамбуле! Это городок рядом с Трабзоном[87]! Церковь, священник, икона – все это было в Мачке, в монастыре Сумела[88]. Понял? То-то же! Вот и я так же застыл с открытым ртом, когда до меня дошло. Но подожди, я еще не закончил! Слушай: они и не турки вовсе. Молчи, молчи, подожди. Они оба, и Садык, и Ширин, – самые настоящие понтийские греки![89]
В тот момент, когда я включила в столовой свет и увидела перед собой Садыка и бабулю, я была изрядно под кайфом. Незадолго до того я выкурила одна целый косяк. Но подождите возмущаться! Я вовсе не какой-нибудь торчок, готовый сворачивать косяки в любое время суток. И если в этот праздник я привезла с собой немножко травки, то это потому, что собиралась сочинять на острове песни и травка могла поспособствовать вдохновению. Но на этот раз я выкурила косяк не для того, чтобы сочинять. Что правда, то правда. Я сделала это, чтобы заглушить тоску и забыться. Ужасно грустно мне было.
Мы с дядей Уфуком дошли до дома, болтая и смеясь. Может быть, я скорее заставляла себя смеяться над дядиными шутками, но сам он точно развеселился. Может быть, мои слова о том, что я влюбилась, произвели на него такое впечатление? По дороге он задал мне уйму вопросов о моем «мальчике». Когда я сказала, что между нами пока нет ничего серьезного, дядя многозначительно улыбнулся. И начал говорить о том, что любовь прекраснее всего в моем возрасте, что это самое лучшее время для любви, что он бесконечно уважает любовь, и прочее в том же духе. У меня никак не получалось признаться, что влюбилась я вовсе не в мальчика, а во вполне себе взрослого Бурака Гёкче. И чем дольше я не могла в этом признаться, тем очевиднее становилась – в моей собственной голове – ужасная глупость ситуации.
Дядино настроение поднималось, мое падало. Но я не подавала виду. Пока мы спускались с холма Христа, выдумала уйму историй. Например, что мальчик, в которого я влюблена, учится на журналиста. Не очень далеко от истины. Познакомились мы в баре в Кадыкёе, где выступала наша группа. Ложь чистой воды. У него черные курчавые волосы, он носит очки. Это правда. Нравлюсь ли я ему? Это мне пока неизвестно. Тут дядя Уфук улыбнулся, очень по-доброму.
– Ты говоришь, что влюблена в него, испытываешь настолько сильные чувства, – как же может быть, чтобы ты ему не нравилась? Это противоречит законам природы, Селин.
Эти слова должны были бы меня обрадовать, но мне почему-то стало грустно. Возможно, потому, что в этот момент мы открыли нашу калитку и я, несмотря на сумерки, разглядела в окнах столовой какое-то движение. В моей голове снова возникла сцена секса на обеденном столе. Э, мы ведь это проехали, Селин? Они же просто лучшие друзья? Тетя Нур очень одинока, Бурак – ее друг. Нет, тетя Нур распахнула перед Бураком свое кимоно и… и… Меня захлестнули отвращение и ревность. Но еще более высокой волной поднималось другое чувство: панический страх. Я ведь не сказала дяде Уфуку, что Бурак здесь, с нами, что он приехал вчера утром и за завтраком брал у бабули интервью, вечером со мной и с тетей Нур пил вино и курил травку на нашем деревянном причале, а потом спьяну полез в море. Не смогла сказать.
Дядя прошел через сад и собирался уже войти в дом, когда я догнала его и остановила. При этом я прикладывала сверхчеловеческие усилия, чтобы не смотреть в сторону открытого окна столовой, в котором надувалась и опадала тюлевая занавеска. Как, как мне заговорить об этом? Руби сплеча!
– Дядя, то есть Уфук, я забыла тебе кое о чем сказать. Да ты и сам наверняка знаешь. Бурак здесь. Приехал, чтобы взять интервью у бабули. А потом переночевал у нас. Для га… га… газеты.
Последнюю фразу я договорила с трудом, потому что дядина рука под моими пальцами буквально оледенела. Он посмотрел мне в глаза, нахмурившись и немного склонив голову вправо.
– Селин, почему ты не сказала мне об этом раньше?
Голос у дяди был холодный как лед. Он высвободил руку и вместо того, чтобы войти в дом, повернулся в сторону моря.
– Ты заходи, Селин. Я приду немного попозже. Пожалуйста, не говори Нур, что я здесь.
Он уйдет. Едва я окажусь в доме, дядя Уфук выйдет из сада. Раздастся звон колокольчика. Я была убита. Ты же говорил, что не оставишь меня, пока не найдется папа! Но, Селин, чего же ты ждала? Сначала обрадовала человека, а потом выпустила из него воздух, словно из воздушного шарика. Ты сама во всем виновата. Самое время нашла говорить о любви. Ему же прямо сейчас жена изменяет.
Понурив голову, я вошла в дом. Проходя мимо двери столовой, даже не замедлила шаг. Пошла прямо наверх. Но все же услышала приглушенные голоса. К глазам подступили слезы. Нельзя так поступать с дядей Уфуком. Как вам не стыдно! Ну вот, вернулись к тому, с чего начинали. Сцена первая.