Когда я услышал этот вопрос, у меня екнуло сердце. Чтобы не было видно, как дрожат мои руки, я не стал зажигать конфорку спичкой, а достал из ящика длинную зажигалку. Поставил турку на огонь. Хорошенько размешал сахар и кофе ложкой. Легонько кашлянул, пытаясь прогнать засевший в горле комок. Не знаю, счел ли господин Фикрет это ответом. Мне нечего было ему ответить. Господин Фикрет заговорил громче.
– Я не знаю, что тебе рассказали, Садык-уста. Ты такой молчаливый и скрытный, что понять, о чем ты думаешь, невозможно. Хорошо, так и стой спиной ко мне, не показывай лица. Если тебе так спокойнее, то и ладно. Но послушай, что я тебе скажу: знаешь ли ты, сколь многое зависит от угла зрения? Мы вот, например, видели, что ты прислуживаешь нам за столом, и считали тебя слугой. Посмотреть с другого угла нам не приходило в голову. Человек никогда не подвергает сомнению то, что он выучил наизусть, как стихи, так ведь? Особенно если общество – или семья – хочет, чтобы давние преступления были навсегда забыты. Что если посмотреть с другой стороны – останется ли тогда известная мне истина истиной? Или то, во что я верю, – ложь? Люди не думают об этом. Что скажешь?
Господин Фикрет разговаривал сам с собой и, конечно, не ждал от меня ответа. Поэтому я сохранял молчание. Поставил перед ним чашку. Унес молотый кофе и сахар в кладовку. Вернулся к раковине, вымыл турку, тщательно ее вытер и повесил на крючок на стене. Потом оперся руками о прохладную столешницу и задумался. Возможно, кое-что из того, о чем говорил господин Фикрет, мои стариковские уши неверно расслышали. Кто такой Иоаннис из Эспийе, я знаю. Мама рассказывала, когда мы лежали ночью в нашей хижине, соединенной с особняком Нури-эфенди тайным туннелем. Иоаннис ушел в горы. Спит под темным небом и яркими звездами. Носит на спине дрова и боеприпасы. Сбивает погоню со следа. Гор в наших краях много, и крутые они. Вершины укрыты туманом. Горы дают убежище в пещерах своим сыновьям, а грубых чужаков, не знающих пути, губят.
Господин Фикрет с шумом отхлебнул из чашки.
– Я, знаешь, только одного не понимаю. Почему ты выбрал судьбу прислуги. Почему пожелал оставаться в услужении у моей бабушки. Ты не считал себя равным ей, потому что твоя мать была простой крестьянкой? Те-то жили в особняке. Были местными богачами. А вы из деревни. Из Эспийе. Но ваши отцы преодолели эти предрассудки. Стали друзьями. А потом мать отправила тебя вместе с Ширин в Стамбул – учиться. Рассчитывала, что ты станешь начальником на обувной фабрике. Почему ты бросил школу? Зачем выбрал себе такое скромное место в жизни, Садык-уста?
У меня вдруг закружилась голова. Я пошатнулся и сделал два шага назад. Схватился за спинку стула, задвинутого под стол. В ушах стоял гул. Я не знаю молитв. Дети в школе. Прочитай шахаду. Стяните с него штаны и посмотрим. Если бы в тот момент учитель не вышел в сад, не свистнул бы в свой свисток… Я перестал чувствовать свои руки и ноги. Господин Фикрет вскочил на ноги, усадил меня, налил воды из графина. Своими руками поднес стакан к моему рту. До этого мгновения я не подозревал, что так хочу пить. Дыхание начало приходить в норму. Господин Фикрет перепугался и теперь бормотал, опустившись передо мной на колени:
– Аллах всемогущий! Как ты, Садык-уста? Ладно, забудь обо всем этом. Подними голову, посмотри на меня. Я тебя утомил своими вопросами. Зря набросился на тебя с ними в такой поздний час. Но я такое услышал там, куда ездил, что не выдержал. Мы из тебя все жилы вытянули, Садык-уста. Несправедливо это. Ты такого не заслужил.
До чего же Фикрет похож на Сюхейлу, если смотреть вот так, изблизи. Такие же чуть раскосые карие глаза, скользящий, тревожный взгляд. Смотрит на что-то и не видит. А что видит? Чтобы он не переживал из-за меня, я попытался что-то сказать, но из моего горла вырвались только неразборчивые хриплые звуки. Тогда я с трудом поднялся на ноги. Фикрет взял меня за руку. Мы прошли по прихожей. До чего же тихо в доме. Я открыл дверь столовой, включил свет. Потом подошел к столу, выдвинул один из стульев и сел.
Фикрет замер перед расписанной стеной и довольно долго так стоял. Потом медленно, словно повинуясь какой-то таинственной силе, провел рукой по укрытым туманом горным вершинам, фиолетовым цветам, вспененным морским волнам.
– Краска еще не совсем высохла, господин Фикрет. Ваша бабушка…
– Иоаннис из Эспийе! – Господин Фикрет показывал пальцем на одного из юношей, нарисованных в полный рост. – Этот человек – это же он, Садык-уста? Скажи мне правду! Это твой отец!
Я кивнул. Господин Фикрет пришел в большое возбуждение. Глаза заблестели. Он подбегал то к одному, то к другому фрагменту картины, приговаривая: «Невероятно! Это просто чудо какое-то!» А у меня уже не осталось никаких сил. На плечи давил такой тяжелый груз, что казалось, кости вот-вот начнут ломаться. Похоже, я уже никогда не смогу встать с этого стула. Под вечер за моей душой прилетал Азраил, потом передумал, но теперь уже не уйдет, не завершив начатого.
Господин Фикрет указал пальцем на другого юношу.