– А это Хараламбос, правда? Хараламбос из Мачки? Самый близкий друг Иоанниса. Его названый брат. Они вместе учились в Трабзоне, в лицее «Фронтистирио». Хараламбос, он же Нури-эфенди – такое имя он взял после того, как под угрозами вынужден был перейти на сторону турок и стать мусульманином. Отец моей бабушки.
Я снова только и смог, что кивнуть. Больше ни на что не было сил. Госпожа Ширин так нарисовала двух друзей, что, как я теперь заметил, всякий, кто внимательно к ним присмотрится, увидит в их лицах мои черты и черты моей госпожи. Она поистине гениальная художница. Фикрет все расхаживал вдоль стены, прикасаясь к горам, стенам монастыря, к заплаканным детям, склонившимся над телом деда, изгнанного из родной деревни и погибшего в пути, и рассказывал, рассказывал… Ему было известно столько и в таких подробностях, что узнать все это он мог, только если и в самом деле побывал в прошлом, найдя проход, о котором говорила госпожа Ширин.
– Иоаннис и Хараламбос. Два юных друга. Понтийские греки. В тот год, когда они окончили лицей, в Трабзон вошла русская армия. Друзья радостно встречали русских на улицах города вместе со всеми, кто верил, что теперь, наконец, будет создано независимое Понтийское государство. Они не знали, что османские власти изгоняют жителей греческих деревень восточного Причерноморья с родной земли и те гибнут в пути через горы – не только от болезней и голода, но и от рук турок из нерегулярных вооруженных отрядов. Родных Иоанниса, живших в Эспийе, тоже угнали в горы. О том, что его родители умерли там от тифа, он узнал не сразу. О депортации понтийских греков стало известно много позже. Впрочем, о ней и сейчас предпочитают ничего не знать. Когда русские отступили и ушли из Трабзона, Иоаннис вернулся в свою деревню. Там его ждали лишь разграбленные и сожженные дома, да в подвале церкви пряталась соседская дочка Мария. Иоаннис спрятал ее в Мачке, в доме Хараламбоса, а сам ушел в горы, к греческим повстанцам, чтобы мстить за мать, за отца, за весь свой народ и сражаться с бандитами, жандармами, военными – со всеми, с кем придется. Романтическая партизанская вой на… Тебе все это о чем-нибудь говорит, Садык-уста?
Я закрыл глаза и вспомнил, как обнимал по ночам свою маму. Она не верила, что отец умер. Говорила, что он обязательно вернется. Иногда начинала переживать, что он не найдет нас под новыми именами, и плакала. Когда отец вернется, говорила мама, мы уже не будем жить в хижине рядом с особняком Нури-эфенди, словно батраки. Она не станет больше прислуживать его жене, долг благодарности будет выплачен сполна. У нас будет собственный дом. Отец спустится с гор. Он ждет, когда кончится вой на и вернутся изгнанные. Вой на давно закончилась, изгнанным не суждено было вернуться уже никогда. Даже я своим детским умом понимал это, но мама не верила. Наступит день, и наши спустятся с гор, перейдут в наступление – не смотри, что сейчас они на время затаились, говорила она. Меня такие речи огорчали. Я не хотел расставаться с Ширин. В особняке Нуриэфенди я был счастлив. Кто такие батраки, не понимал. По ночам я зажигал перед зеркалом свечу (я видел, как мама так делала) и молился, чтобы отец не нашел нас под нашими новыми именами. В тайном туннеле между нашей хижиной и особняком тоже горело несколько свечей. Отец не вернулся.
Господин Фикрет прикоснулся к людям, стоявшим перед увитой плющом стеной особняка.