В столовой пахло кофе и поджаренным хлебом. На столе стояли две тарелки. Для меня и Фикрета. Получается, брат еще не вернулся. Остальную посуду Садык-уста со стола убрал и сам куда-то удалился. В доме стоит тишина. Даже чайки замолчали. Скрип половиц под моими босыми ногами действует мне на нервы. И задвинутые под стол пустые стулья – тоже. Кто поверит, что еще вчера утром за этим столом сидели Фикрет, Селин, Бурак, я, потом еще и бабушка, что стол ломился от яств и мы до самого полудня пили сначала кофе, потом чай, потом двойной эспрессо, потом черный кофе по-турецки, а под конец еще и фраппе с ледяной пенкой и капелькой «Бейлиса». Фикрет уехал, и семейное единство распалось. Завтракать будем, очевидно, поодиночке. Бурак и Селин еще не вернулись? Первый час уже.
Я подошла к бабушкиному трюмо орехового дерева, где стоял музыкальный центр, и нажала на кнопку «Play». Столовую мгновенно наполнили звуки струнных – Альбинони, адажио соль-минор. Вот! Теперь все встало на свои места. Я не представляю эту комнату без музыки Альбинони. Адажио, аллегро, струнные, орган, концерты соль-минор и до-мажор. Под звуки органа я медленно обошла стол, чувствуя голыми пятками, как отдается в полу партия контрабаса. Дойдя до места во главе стола, остановилась. Печальные скрипки заиграли громче, их грусть передалась вступающим следом альтам. В душе, в той ее части, где после маминого ухода образовалась пустота, начала нарастать боль, тихонько просачиваясь в сердце. Я отодвинула стул и тяжело опустилась на место Фикрета.
Когда место во главе стола стало принадлежать брату? Давным-давно, в детстве, мы сидели бок о бок напротив окна. Место во главе стола оставалось пустым. Мы знали, что оно принадлежало дедушке, которого мы никогда не видели. (Не тому, о котором все твердит Фикрет, – тот наш прадед, – а маминому отцу, профессору математики и мужу Ширин-ханым.) Мама в свое время хотела посадить туда нашего папу, который крайне редко приезжал на остров, но бабушка не позволила. Она не скрывала, что недолюбливает зятя. Может быть, поэтому он так нечасто здесь и бывал. И Альбинони ему был не по душе. Оставаясь наедине с мамой, он подшучивал над эксцентричными привычками бабушки, и они вместе смеялись. Сюхейла ни разу не попыталась вступиться за свою мать. Отцу много чего тут не нравилось: льняные салфетки, скрепленные серебряными кольцами, венские стулья с плетеными спинками (привезенные из самой Вены), библиотека, набитая книгами (по большей части – с дарственными надписями авторов). Неудивительно, что он почти не ездил на остров.
А мы в летнее время жили здесь. Мама, Фикрет, я. У отца были дела в Стамбуле. Бесконечные дела. Если в них все же наступал перерыв, он возил нас в Чешме[35] на темно-синем двухдверном «БМВ». В пыльных деревушках, встречавшихся нам по пути, за нашей машиной вприпрыжку бежали мальчишки и кричали: «Бе-Эм-Ве-е-е!» Так, глядя в заднее стекло на стайки обстриженных почти под ноль пацанов, я и узнала, что наш автомобиль – очень редкой модели. Впрочем, никакого впечатления это на меня не произвело. Маме, которая чистила складным ножиком яблоко на переднем сиденье, модель машины тоже была до лампочки. Если бы ее спросили, как она называется, она затруднилась бы с ответом. Но удовольствия, доступные состоятельным людям, и тот образ жизни, что обеспечивал ей отец, были маме по вкусу. С ее стороны это был своего рода бунт против старшего поколения. Ширин Сака терпеть не могла роскошные автомобили, новейшие чудеса техники, курортные виллы, американские сериалы и видеофильмы – и именно поэтому Сюхейла была в таком восторге от мужа, пообещавшего ей жизнь в мире элитных товаров и дорогих марок.
Адажио закончилось, началось аллегро. Громкое, бодрое. Изменился оттенок солнечного света, что просачивался сквозь листья шелковой акации и падал на паркетный пол. Какое еще искусство, кроме музыки, может так точно отражать смятение чувств в человеческом сердце? Скрипки быстрым стаккато ведут речь о радости – но тут начинается адажио, и они вздыхают: что поделаешь, нельзя обойтись и без грусти. Всему есть место в жизни: и скорби, и восторгу; и печали, и страсти. Ритм и мелодия. Контрабас и скрипка. Музыка никогда не смолкает. Колеблется мироздание, нет покоя в человеческом сердце, и что такое песня скрипок, если не краткий пересказ всего бесконечного времени?