Детство для меня – это не летние поездки в Чешме на «БМВ». И, конечно, не песни последнего «Евровидения», которые мы с Фикретом слушали на заднем сиденье, благо у нашего плеера было два выхода для наушников. От долгой дороги меня начинало мутить. Опасаясь, как бы дочку не вырвало на серое бархатистое сиденье, отец то и дело съезжал на обочину и открывал дверь. Вечером в курортном поселке, когда мы засыпали, мама с папой уходили в бар, расположенный буквально в двух шагах от нашего отеля. Если бы я вышла на балкон, мама могла бы меня увидеть. Но я не то что на балкон не выходила, я даже не вставала с кровати, где лежала бок о бок с Фикретом. Я думала о том, что меня обманули, и дрожала от гнева, страха и разочарования. Значит, укладываете нас спать, а сами сбегаете?! Фикрет, хотя и мальчик, не ревновал маму к отцу, а вот я ревновала.
Мое детство прошло не на заднем сиденье темно-синего «БМВ», а здесь. Да, здесь. В доме на острове. В этой столовой, где музыка Альбинони, Баха и Вивальди смешивалась с ароматом поджаренного хлеба. Маленькая девочка Нур изображала балерину, танцуя на паркете в круге утреннего света, пробивавшегося сквозь листья шелковой акации. Рон де жамб[36] вперед, назад, снова вперед. Мое детство – это Ширин Сака, сидящая за столом напротив тени своего покойного супруга, всегда элегантно одетая, всегда с идеально прямой спиной; в ее длинных тонких пальцах – столовый нож, которым она намазывает на хлеб сливочное масло или пасту из оливок. После завтрака бабушка пила кофе в беседке и разговаривала с кошками, расположившимися у ее ног. В такие моменты в ее голосе появлялись ласковые, детские интонации, которых мы никогда не слышали, когда она обращалась к нам. Мое детство – это ревность к серой мурлыке и розовое мороженое, купленное у уличного торговца с синей тележкой. Молочная кукуруза, которую я сама выбирала, заглянув в блестящий, как зеркало, хромированный котел. Утренние вылазки из дома вместе с мамой, прочь от бабушки, Фикрета, Альбинони, абстрактного искусства… Плоды земляничного дерева, которые мы с мамой, не боясь исцарапать руки, ели прямо с веток, оставив велосипеды на обочине Большого круга.
Я взяла термос, налила себе кофе. Садык-уста оставил на столе салат из помидоров, оливки и козий сыр, а рядом с моей тарелкой положил несколько кусочков поджаренного хлеба, накрыв их тканой салфеткой, чтобы не остыли. А перед тарелкой Фикрета – только оливки. Три оливки, завтрак моего брата. В чем только душа у этого йога держится? Хотя нет, не буду возводить напраслину на йогу. Фикрет всегда был малоежкой, сколько его помню. Что, интересно, он сейчас делает? Вчера за завтраком он столько всего наговорил! Бабушкин отец, семейные корни, проклятие, травма… Брось, Фикрет. Мы маму нашу потеряли. Много лет назад. И все еще не свыклись с этой потерей. По кому нам еще горевать?
Мои глаза наполнились слезами. Снова. В последнее время это очень часто происходит: вспоминаю маму и подступают слезы. Встают тени прошлого. Здесь, в этой самой столовой, играет Альбинони, на столе стоит старательно приготовленный Садыком завтрак, а я, еще не допив крепкий чай с сахаром, начинаю упрашивать маму: «Мамочка, давай поедем на песчаный пляж! Пожалуйста, пожалуйста! Умоляю, мама, поедем! Будем строить замки, рыть каналы, встречаться руками под песком!»
Бабушка, на шестом десятке лет вновь обретшая славу художница Ширин Сака, подает голос со своего места у двери. Ее волосы собраны в пучок; если подойти поближе, почувствуешь запах пудры. Я знаю, ей хочется, чтобы я осталась тут, рядом с ней, но открыто она об этом не скажет. Это не в ее правилах. Или смелости не хватает. – Детка, у нас перед самым домом море. Зачем тебе общедоступный пляж?
Пляж Йорюк-Али, который я называю песчаным, окружен сосновым лесом. С него открывается вид на зеленые холмы соседнего острова Хейбели и бескрайний синий простор. Когда дует лодос[37], на наш берег выносит водоросли, пивные бутылки, медуз, полиэтиленовые пакеты и арбузные корки. От труб лодочного сарая пахнет сточными водами. Вокруг обросшей водорослями лесенки, что спускается с причала в море, плавает грязная пена. В такое время мама не разрешает нам купаться. А на пляже Йорюк-Али, с другой стороны острова, вода при любом ветре чистая, прозрачная, голубая.
К тому же по пути на пляж мы садимся в фаэтон. Устраиваемся с мамой рядышком на синем кожаном диванчике и качаемся, словно в люльке, на крутых виражах, подъемах и спусках. Я обожаю кататься на фаэтоне! Все в нем приводит меня в восхищение: блестящие ободья колес, занавески с кисточками, пришитые к синей кожаной обивке пуговицы, громкий клаксон… Фикрет сидит впереди, рядом с кучером. Он уже большой мальчик. Кучер говорит ему: «А ты, молодой человек, садись-ка рядом со мной». Потом, когда кучер кричит лошадям: «Ну-у, пошли!», Фикрет со всей серьезностью подхватывает: «Ну-у-у!» Мы с мамой хихикаем. Мужчины такие смешные. От мамы пахнет цветами персика.