Фикрет не очень отчетливо помнит, что было потом. Он положил Огуза рядом с Фрейей, вышел из дома и поднялся туда, где был припаркован его болотно-зеленый «Фиат-Темпра». Совершенно пустые улицы были погружены во тьму – без электричества остались Левент, проспект Ниспетийе, Зинджирликую и даже Гайреттепе. Сознание оставалось совершенно ясным, но при этом Фикретом словно руководила какая-то внешняя сила. В Мачке уличные фонари работали. Горел свет и в окнах нашей квартиры на четвертом этаже. Повсюду тихонько жужжали галогенные лампы, и в их свете радужно сияли зеркала, пустые бутылки, хрустальные графины, фужеры и ультрасовременный музыкальный центр. В гостиной, которую отец обставил уродливо-огромными (но мягкими и удобными, чего уж там) черными кожаными диванами и креслами, свет не отражали только полуприкрытые мамины глаза.
Наверное, мой рюкзак был слишком тяжелым. Или дело в том, что у меня в голове все звучал и звучал безжизненный, бесцветный, лишенный всякой интонации и словно записанный на пленку голос Фикрета – все то, что он рассказал мне по телефону… Мои колени внезапно подогнулись. Я опустилась на пол, словно медленно рушащееся здание, и положила голову на то место, где уже не было мамы. Вдохнула терпко-сладкий запах дорогого, качественного алкоголя. Не помню, как я стащила с себя рюкзак. Испачканная землей палатка, привязанные к рюкзаку сандалии и посуда упали на пол.
Я легла среди бутылок. Виски и водка были совсем рядом, языком можно дотянуться. Зачем, мама? Я была уже в пути, ехала к тебе. Ты больше никогда не осталась бы одна. Ложь! На каникулах я познакомилась с мальчиком, мама. Скорее всего, проводила бы время с ним, а про тебя позабыла бы. Отлично зная, что больше всего ты грустишь, когда о тебе забывают, я гуляла бы с Бураком, пока ты дремлешь за кухонным столом, не стряхивая пепел с непотушенной сигареты, и возвращалась бы под утро. А то и не возвращалась бы вовсе.
Я вспомнила, что не обняла ее, когда уезжала на море. Вспомнила, как ехал вниз лифт и постепенно скрывались из виду ее лицо, желтый стеганый халат, ноги. Из глаз полились слезы. Я плакала, плакала, плакала, пока не залила слезами всю пустоту, что осталась там, где была мама.
Музыка смолкла. Кофе остыл. А я все прижимала телефон к уху. Уфук не отвечал. Он уже давно не берет трубку. С того самого дня, когда я подделала в кафе его подпись. Он ушел из дома в тот же вечер, до того, как я вернулась. Прошла неделя. Уфук не берет трубку, и я плáчу.
Если он ответит, я скажу ему правду.
Он разозлится, но рано или поздно успокоится и вернется ко мне.
Мне очень его не хватает.
Если он наконец ответит, я все ему расскажу.
Местные жители, расположившиеся за пластмассовыми столиками в садике при кафе «Хороз Реис», казалось, знать не знали о толпе приезжих на пристани и жили в каком-то другом мире. Большинство составляли старики. За восемьдесят. Разложив на столиках газеты, нарды или игральные карты, они посиживали с самым спокойным видом, словно нынче не праздник, а обычный летний день, пили чай, жевали тосты и негромко беседовали друг с другом. Когда я сел за свой столик под тентом, несколько человек обернулись и посмотрели на меня. Я кивнул им в знак приветствия. Потом дал знак официанту, сидевшему через дорогу: один чай. Тот неторопливо поднялся с места.
С внутренней стороны волнореза море было темно-синим. Когда начинал дуть ветерок, поверхность воды немного морщилась, а потом снова разглаживалась. В воздухе разлилась светлая послеполуденная безмятежность. Белые, зеленые, красные борта плоскодонок и рыбацких лодок, привязанных у берега, сияли на солнце, замечательно сочетаясь с морской синевой. Я вытащил из заднего кармана телефон и сделал несколько фотографий, словно впервые приехал на остров.
Принесли чай, я заказал тост. Потом достал блокнот, ручку, наушники, положил на столик диктофон. Надо было прослушать вчерашнее интервью с Ширин-ханым. В моем распоряжении была аудиозапись длительностью в час.
Почти сразу после того, как Селин выскочила из-за стола и убежала в сад, в столовую вошла Ширин-ханым. Садык-уста поддерживал ее под руку. К тому времени мы с Нур и Фикретом, умиротворенные обильной трапезой, вели беседу о том о сем. Увидев Ширин-ханым, я удивился, поскольку уже потерял надежду встретиться с ней тем утром и рассчитывал ближе к обеду застать ее в библиотеке. Я встал, выдвинул из-под стола ее стул. Нур и Фикрет, сидевшие в вальяжных позах, выпрямились.