Мы работали сверхурочно. Каждый вечер возвращались в редакцию и писали как одержимые. Сидели перед выстроенными в ряд мониторами и торопливо, яростно стучали по клавишам. Мы писали о том, как из этих молодых людей, ставших орудием грязной политической игры, с каждым днем по капле уходит жизнь. Писали в надежде, что нам удастся их спасти. Писали, рассчитывая привлечь к ним внимание общественного мнения, – может быть, тогда они откажутся от своего самоубийственного намерения. Их пульс бился на кончиках наших перьев. Если мы перестанем писать, он тоже прервется. Так нам казалось. Мы придавали огромную важность нашей профессии. Могучие силы продолжали вести переговоры о судьбе маленьких людей, но никак не могли прийти хоть к какому-то соглашению. Нам было больно.
Но однажды Нур словно наткнулась на невидимую преграду.
Застыла. Рука, сжимавшая ручку, дрожала. Она не могла больше писать.
Это случилось на следующий день после операции «Возвращение к жизни», целью которой было положить конец протестам и голодовке. В тот самый день, когда мы встретили Фикрета в кафе «Али-Баба» рядом с крепостью Румелихисары. Было солнечно. Очень холодно, но солнечно. В такую погоду обычно говорят: «Будет снег!» Несколько человек сидели за столиками на улице, но большинство посетителей сбежало от мороза поближе к обогревателю. Фикрет тоже был внутри, занял столик у окна. Стекла запотели, запах выпечки смешался с табачным дымом. Рядом сидела Селин в белом берете. Синеглазая девочка с раскрасневшимися от холода щечками и длинными пшеничными косами, та самая, о чьем рождении я узнал в то же утро, что она появилась на свет. На секунду я застыл от удивления. По всей видимости, я не ожидал, что она так быстро вырастет; думал, должно быть, что младенец, только вчера, казалось, родившийся, еще какое-то время остается младенцем. А сейчас я видел не лишенное разума существо, помесь мамы и папы, но маленького человека, способного ходить, говорить, принимать решения и обладающего собственной волей. Я быстренько подсчитал в уме: ей скоро должно было исполниться пять лет.
Фикрет читал газету. Заметив нас, удивился. Я сразу понял, что Нур совсем не рада этой встрече – так она напряглась. Селин при виде тети хлопнула в ладоши, слезла со стула и побежала к нам, обняла Нур за ноги. Но та ее не замечала. Она смотрела на газету, которую Фикрет разложил на столе, и на огромный заголовок: «Возвращение к жизни». Искала на фотографиях еле стоящих на ногах, обезумевших женщин, выведенных к воротам тюрьмы, знакомые лица, и в каждом из них видела отражение недавно слышанной из первых уст истории. Женщины на снимках – кожа да кости – рыдали друг у друга на плече, пытались перевязать обрывками ткани обожженные лица и головы, на которых почти не осталось волос, а рядом стояли солдаты в камуфляжной форме и газовых масках, с автоматами в руках. Нур смотрела на фотографии, и лицо ее стремительно бледнело. Я испугался, что она упадет. Взял ее за руку. Рука была мертвенно-твердая.
Мы многое знали про операцию «Возвращение к жизни», о которой возвещала шапка на газете Фикрета. Больше, чем было в той газете написано. Гораздо больше. Узнали из первых рук. Тем же утром. Несколько часов назад. До тех холмов, в конце концов, отсюда было рукой подать. И одновременно далеко, как до другой планеты. Мы знали, что пресса обладает властью искажать факты и переписывать историю. И все же не ожидали, что нас так потрясет противоречие между тем, что мы слышали в то утро из первых уст, и тем, что было написано в газете, лежавшей на столике Фикрета рядом с чайным стаканом, тостом и куклой Барби. В конце концов, мы были еще молоды. Вот почему Нур не могла отвести глаз от газеты. Ее разум не в состоянии был осознать пропасть между историей, рассказанной нам в то утро Элиф, и тем, что было написано в новостях, которые читал Фикрет.
Элиф была одной из тех женщин, что впускали к себе Нур. Неделей ранее во время протестов ее арестовали. Две ночи назад, когда в тюрьмах прошла полицейская операция, она сидела в камере. Была ранена. Потом ее отпустили, она вернулась в свой квартал, и как раз когда она поднималась вверх по склону, с ней поравнялась машина Нур. Элиф плакала, показывая свои обожженные руки: «Сожгли нас, сожгли! Без огня спалили кожу!» Напиши об этом, умоляла она Нур. Словно в бреду, рассказывала о том, как с потолка камеры внезапно спустился шланг, из которого пошел черный дым. Как разом начала гореть кожа. Как кричали и задыхались заключенные. Как их тащили за руки из камеры на улицу. Перечисляла имена женщин, умерших прямо у ее ног; имена подруг, соседок, у которых были обожжены лица и шеи, сгорели волосы…