Я вдруг поняла, почему Фикрета преследуют мысли о прадеде. Он хотел найти причину гнева Ширин-ханым. Бабушка с самого детства давала брату понять, что он лишний. Лишний в этой семье, в этом мире, во всей вселенной. В том, что случилось с мамой, был виновен если и не лично он, то мужчины вообще. И теперь Фикрет надеялся, раскрыв тайну нашего прадеда, сбросить с себя гнетущий груз вины. Он хотел быть прощенным. Хотел доказать свою невиновность. Поэтому ему так нужно было найти в прошлом какое-то покрытое завесой тайны преступление.
Да, Фикрет, понимаю, но до чего же по-детски ты мыслишь!
Как оказалось, тот день, когда над островом бушевал лодос, был поворотным моментом нашей жизни. Осмотрев маму, доктор Кемаль спустился в столовую и позвал нас троих. Его лицо было озабочено, голос строг:
– Сообщите супругу, пусть приедет. Она может не дожить до вечера.
Тихо вошел Садык-уста, сел на табурет у двери. У него дрожали губы. Дозвониться папе мы не смогли. Фикрет, Садык и я по очереди дежурили у маминой постели. Садык клал компрессы из смоченной в уксусе ткани на ее лоб и на отекшие, ставшие толстыми, как колоды, лодыжки. Доктор Кемаль остался с нами. Бабушка заперлась в библиотеке и весь день оттуда не выходила. Мамин живот опух и раздулся, под глазами набрякли фиолетовые мешки, руки с покрасневшими ладонями тряслись. Она что-то бормотала, но понять ее было невозможно.
Потом погода неожиданно изменилась. Порывы сильного ветра подняли пыль в саду, по окну застучали ветви акации. На море вспенились волны. Тучи закрыли солнце. Я спала на полу, на коврике, и вдруг проснулась. Мама смотрела на меня остекленевшими глазами. Рука свесилась с кровати. У меня замерло сердце. Неужели умерла? Я посмотрела на Садыка. Тот, закрыв глаза, сидел на краешке кровати. Мне послышалась та давнишняя колыбельная. Я перевела взгляд на маму, уже уверенная, что она мертва. Но мама моргнула. Потом еще раз. И еще. Шевельнула свесившейся с кровати рукой. Я своими глазами увидела, как душа возвращается в тело, с которым уже готова была расстаться. Послышался шепот:
– Утро настало, Нур? Солнце встает?
Садык-уста открыл глаза и посмотрел на протянутую ко мне мамину руку. Смотрел и смотрел, не шевелясь. Потом закрыл лицо обветренными сухими руками с фиолетовыми прожилками вен и заплакал навзрыд. Слезы рекой катились по морщинистым щекам. Впервые в жизни я видела, как он плачет. Я вскочила на ноги. Подбежала к окну, распахнула его. В комнату ворвался ветер и шелест акации.
– Фикрет! – закричала я изо всех сил. – Скорее сюда! Мама проснулась! Скорее!
Захлопали двери, послышались шаги на лестнице. Вошел доктор Кемаль, а за ним, впервые за все время маминой болезни, – бабушка. Потом, запыхавшись, вбежал Фикрет. Доктор Кемаль измерил маме температуру, осмотрел язык, заглянул в глаза. Мы стояли у постели, готовые выслушать его вердикт. Доктор Кемаль взял у мамы кровь, разлил ее по пробиркам. Пощупал пульс. Посмотрел на внутреннюю сторону маминых ладоней. Надавил на распухший живот. Послушал дыхание. Потом выпрямился и присел на край кровати. Мы боялись пошевелиться. Бабушка стояла, опершись на Садыка. Когда доктор Кемаль провел рукой по лбу и пригладил волосы, мы затаили дыхание. Наконец он заговорил, глядя маме прямо в глаза:
– Сюхейла, ты мне как дочь. Я был первым, кто взял тебя на руки, когда ты родилась. Скажу прямо: ты вернулась с того света. То, что у тебя спал жар и ты не ушла от нас, – настоящее чудо.
Сама комната, казалось, ждала затаив дыхание. Теперь же и кровать с латунным изголовьем, и мягкие подушки, и розово-голубая люстра в стиле рококо, и письменный стол, и мы, сгрудившиеся у кровати родственники, разом перевели дух. Доктор Кемаль, должно быть, заметил облегчение на наших лицах и повысил голос:
– А сейчас выслушай меня внимательно, Сюхейла, и запомни. Если ты когда-нибудь снова начнешь пить, то уже не спасешься. Слышишь меня, доченька? Смотри, твои дети свидетели моему предупреждению. Если ты выпьешь еще хоть каплю алкоголя, твоя печень откажет, а за этим неизбежно последует смерть. Это понятно?
Серьезное, обеспокоенное лицо доктора Кемаля.
Мамины глаза, в которых снова начинает светиться жизнь.
Мамино тело, вновь ставшее пристанищем ее души.
– Я проголодалась, доктор Кемаль. Очень сильно. Садык-уста, ты приготовил завтрак?
Садык торопливо вытер слезы.
– Сию секунду, госпожа Сюхейла. Сию секунду!
Выйдя на проспект Валиконагы, я вдруг повернула назад. Прошла мимо темных подъездов, в которых прятались транс-женщины, мимо ночных питейных заведений с тусклыми вывесками, под которыми маячили вышибалы, мимо бильярдных залов и убогих отелей и вышла на проспект Куртулуш, который только что прошагала из конца в конец. В ушах звенели слова Фикрета, сказанные мне вслед, когда я второпях выбегала из дома: