Фикрет вынул изо рта косточку от маслины и положил на край тарелки. Я смотрела, как проглоченный кусок с трудом идет вниз по его узкому горлу. Потом он сделал глоток чая. Корку со своего куска хлеба он уже съел, а мякоть положил рядом с тарелкой. Я протянула руку, взяла этот очищенный от корки ломоть и обмакнула его в миску с мелко порезанными помидорами, приправленными оливковым маслом и тимьяном. Садык-уста принес чай и мою любимую кунжутно-виноградную пасту, я сказала ему спасибо. Мне по-прежнему казалось, что в его присутствии в нашем доме нет ничего необычного. Может быть, подумала я, его отправила к нам бабушка. Сказала, например: «Я пока обойдусь одна, Садык, а ты помоги-ка немного моей дочери. Готовь завтрак внукам, заправляй по утрам их постели, ходи на рынок, покупай рыбу – скажем, барабульку, Нур ее любит, жарь на обед и подавай с салатом-латуком».
Могло такое быть?
Нет.
Я хорошо это знала.
– Фикрет, где наша мама?
Брат не отвечал. Не мог. Мы ведь, в конце концов, были детьми, давшими молчаливую клятву никогда не говорить о том, что мама пьет. Да, мы уже выросли, но привычка старательно обходить эту тему должна была остаться с нами до могилы. Фикрет положил в рот кусок сыра, разжевал его и проглотил – тоже с трудом, сморщившись. Кадык ходил вверх-вниз, словно застрявшая в горле слива. Глубокая тишина темной тучей наползла на нашу просторную кухню, окна которой смотрели в ухоженный двор с прудиком и пальмами, и я вдруг поняла, что на самом деле вовсе не хочу услышать ответ на свой вопрос.
Садык-уста подал мне яйцо. Скорлупу очистил, посолил ровно так, как мне надо, посыпал щепоткой красного перца. Поставив дрожащими руками тарелку на стол, моргнул своими мутно-голубыми глазами и сказал:
– Вашей маме ночью немного нездоровилось, госпожа Нур. Ваш отец отвез ее в больницу. Ничего опасного. Сегодня-завтра, наверное, выпишут.
Я молча ела яйцо. Мне было известно, что означает это «нездоровилось». Острая алкогольная интоксикация. Отец уже несколько раз отвозил ее в больницу по этой причине. В службе скорой помощи ей ставили капельницу и через несколько часов отправляли домой. Но никогда еще не бывало такого, чтобы ситуация требовала приезда Садыка. Мы с братом уже выросли и часто оставались дома одни, без родителей. Мне было шестнадцать лет, Фикрет учился в университете.
Когда Садык-уста пошел убираться в гостиную, я вопросительно посмотрела на Фикрета. Тот прочистил горло.
– Когда позавтракаешь, собери свои вещи. Мы едем на остров. После обеда, на двухчасовом пароходе из Сиркеджи.
На мгновение меня охватила радость. Мы едем на остров! Ах! Как быстро я была готова забыть о лежащей в больнице маме! Уже тогда. Мы отправляемся на остров. В Бодрум, получается, не поедем. Отлично. Значит, мне не придется общаться с незнакомыми ровесниками из коттеджного поселка «Актур». Предыдущим летом мы провели там две недели. Жили в белом домике с балконом, оплетенном бугенвиллиями. Маме там очень нравилось. Домик стоял на склоне холма, обращенном к бухте Битез. В синих водах бухты каждый день катались на разноцветных досках серферы, сверху, с нашего балкона, похожие на красочных водоплавающих птиц. Мне было скучно. Я сидела на балконе и тренькала на гитаре. Мои ровесники из соседних коттеджей были друг с другом знакомы. Они проводили здесь каждое лето, росли вместе. Ни один из них не захотел со мной подружиться. Возможно, они считали меня ребенком – из-за плоской груди и тощих ног я выглядела намного младше своего возраста. С собой я привезла четыре тома «Анны Карениной» из бабушкиной библиотеки и читала их. Когда Анна и Левин не могли уже заполнить растущую во мне пустоту, я шла плавать в море. И пока шла, чувствовала на своих обгоревших плечах и ничем не выдающихся бедрах печальный мамин взгляд. Однажды я слышала, как мама сказала папе, проводив глазами девушку моего возраста, которая, покачивая бедрами, прошла мимо нашего съемного коттеджа: «И когда же моя дочка будет так ходить?» Ей было грустно оттого, что я не покачиваю бедрами. Может быть, она отчасти винила в этом себя – ведь она не научила меня этому.
Обалдев от жары и скуки, я плавала от одного пляжа нашего поселка до другого, отдыхала на камнях и возвращалась назад. Мама же, за исключением тех минут, когда расстраивалась из-за моего одиночества и детской неуклюжести, проводила время с удовольствием. Поскольку она не купалась, то весь день сидела в пляжном баре, потягивая джин с тоником и играя в покер. Страсть к покеру у нее была с юных лет, когда она научилась этой игре на Большом острове. Ее друзья собирались за покрытыми зеленым сукном столами на свежем воздухе, пили ледяной чай с мятой из хрустальных графинов и играли в покер… Фикрет, можно сказать, пустился во все тяжкие. Ночи он проводил в бодрумских клубах, а днем отсыпался. Отец же сидел под вентилятором у маленького телевизора и смотрел футбол.