Мы пошли. Но не к нашему дому, а в противоположную сторону – к лестнице, ведущей к клубу. У моего дяди длинные ноги, лестницу он преодолел с легкостью кузнечика. На белой льняной рубашке не проступило ни пятнышка пота. На ногах у дяди были светло-коричневые брюки из тонкой ткани и мягкие замшевые полуботинки. Благородный и понимающий Уфук Гюней. Я поспешила за ним. Пока добралась до конца лестницы, запыхалась.
– Выпьем здесь чаю, Селин? Расскажи мне всю историю с самого начала. Мне очень интересно.
Чаю дядя собрался выпить в отеле «Сплендид». Это самый старинный и самый роскошный отель на нашем острове. Белоснежный фасад, красные ставни, изящные купола на крыше. За свою жизнь я сотни и даже тысячи раз проходила мимо, но ни разу мне даже в голову не приходило зайти внутрь. Для меня это был словно запретный сад. На лестнице расстелили красный ковер. Хотя нет, это только кажется. Толком не отдышавшись, я снова поспешила за дядей Уфуком. Войдя в отель, мы словно мигом перенеслись в другой мир. На улице стояла влажная жара и пахло конской мочой, а тут царила приятная прохлада с ароматом кофе. Высокие потолки, хрустальные люстры, улыбающиеся лица. Вивальди. Что-то из «Времен года». Кажется, «Весна». Добро пожаловать, проходите, можете сесть на диване у окна, если пожелаете. Говорят негромко. Я ужасно застеснялась своих обрезанных шортов, белой майки на тонких бретельках и резиновых шлепанцев, не боящихся ни воды, ни грязи. А ведь утром, когда я зашла в спальню Бурака, мне казалось, что я такая секси. Теперь же у меня было одно желание: чтобы по мановению волшебной палочки я оказалась одетой в льняное бежевое платье.
Мы вошли в великолепный салон, обставленный старинными диванами, буфетами с зеркалами и изящными столиками. Я бочком, словно краб, подобралась к окруженному креслами столику, на который кивнул дядя Уфук. Люди, сидевшие на позолоченном диване за столиком напротив и дальше, на высоких табуретках у бара, кивнули нам в знак приветствия. Смотрели они на нас недолго, но пока смотрели, я увидела в их глазах множество вопросов. Кто мы – отец с дочерью? Мужчина, переживающий кризис среднего возраста, и его юная любовница? Местные мы или туристы? Явно не из тех, кто приезжает на один день. Так кто же мы такие? Их глаза словно испускали рентгеновские лучи.
Все эти люди, словно сговорившись, были одеты в отутюженные льняные и шелковые рубашки пастельных цветов. Какое бы слово подобрать… Избранное общество, вот. Самое лучшее определение для таких людей. Без дяди Уфука меня сюда ни за что бы не пустили, даже не сомневаюсь. Взглянув в зеркало в позолоченной раме, висящее на стене у входа, я заметила, что пока я бежала за дядей, щеки у меня раскраснелись, а с висков и по шее текут струйки пота. К тому же я слишком сильно загорела, а мода на бронзовый загар давно прошла. Загар – признак неухоженности кожи и общей неотесанности. Сейчас эпоха фарфоровой бледности, как у тети Нур. Я снова почувствовала себя существом другой породы. Они – сиамские коты, а я – полосатая разбойница из хижины рыбака.
Сев в позолоченное кресло, дядя Уфук положил ногу на ногу и выжидательно посмотрел на меня кроткими зелеными глазами. Мой дядя никогда не настаивает, не торопит. Терпеливо ждет. Я присела на краешек кресла. Если захотят выгнать, немедленно убегу отсюда. Принесли чай – «Английский завтрак» в фарфоровом чайнике, сахарницу, молоко. Чашки из китайского фарфора – розовые, с позолоченными каемками. Турецкие грушевидные чайные стаканы остались за дверями отеля. Здесь мы – в Европе. Например, в Швейцарии. Мы избранные. Я еще сильнее сдвинулась на краешек кресла и подалась вперед.
– Дядя, то есть Уфук, ты не смотри, что я такая спокойная. Я очень сильно переживаю из-за папы. Ты даже не представляешь, как сильно.
Дядя Уфук поставил чашку с чаем на столик и тоже склонился ко мне.
– Я слушаю. Что случилось? В чем дело? Что там за история о самоубийстве твоего прапрадеда?
Я поставила чашку на блюдце и сделала вид, будто размышляю. Дядю не проведешь. Наверняка он сейчас улыбается из-под своих каштановых усов. Я подняла голову, посмотрела. Нет, дядя не улыбался. Не улыбался, но был рассеян. Ни я, ни мой рассказ, ни папа с прапрадедом его не занимали. Думал он о чем-то совсем-совсем другом. Смотрел на меня, но меня не видел. Значит, разумно будет начать с самой драматической истории. Я выпрямилась и тихо заговорила таинственным голосом:
– Бабулин отец покончил с собой. Застрелился. То ли из пистолета, то ли из охотничьего ружья, я не совсем поняла. Бабуля тогда была еще маленькой девочкой. Лет двенадцать ей было. Они завтракали, сидели за столом. Закипал самовар. Ее отец вдруг схватил ружье и выстрелил в себя. Кровь забрызгала стену, ее потом так и не смогли оттереть.
Дядя Уфук поднял брови.
– Интересно. Никогда об этом не слышал. А ты откуда узнала?
– Сама бабуля рассказала. Сегодня утром. Мы смотрели старые фотографии в библиотеке. И вот тогда… Словно бомба взорвалась. Мой отец, говорит, застрелился. Так и сказала.