Я не могла поверить своим ушам. Дядя Уфук, взрослый мужчина, пытался расспросить меня о своей жене, словно робкий подросток – о девочке, которая ему нравится. Остановите Землю, я сойду! С ума. Это великое мгновение, когда Уфук Гюней обратился за помощью к Селин, надо запомнить. Дядя вдруг припустил вперед. Я бросилась за ним. Он быстро-быстро говорил:
– Ладно, не обращай внимания. Поищем твоего папу. Мне кажется, он сейчас сидит на этом холме, откуда открывается такой прекрасный вид, и медитирует.
Ну-ну. Меня не проведешь, Уфук! Я напрягала голову, пытаясь вспомнить, что тетя Нур говорила о своем муже. Ничего не вспомнила и приуныла. Полное поражение. Лесная тропа кончилась, мы свернули налево, на асфальтовую дорогу. Мимо проехал фаэтон, потом еще один. Потом впереди показалась таинственная громада бывшего греческого сиротского приюта. Каждый раз, когда я прохожу мимо, мне чудятся призраки обритых наголо детей с диковатыми взглядами. Наверняка увижу их сегодня ночью во сне. Я отвернулась. Дядя Уфук выглядит печальным. Нужно было придумать, чем его развеселить. Тетя Нур наверняка говорила что-нибудь хорошее о своем муже, да я забыла. Если у тебя такой замечательный, красивый и добрый муж, разве можно о нем не говорить? Просто в моей глупой голове это не отложилось, вот и всё.
– Знаешь, Селин, Нур очень одинока.
Знаю ли я? Знаю. То есть да, если подумать…
– В последние годы это стало особенно заметно. Она отдалилась от старых друзей. Ей очень нравится, что ты уже выросла и она может дружить с тобой. Поэтому я и подумал, что она, может быть, делится с тобой какими-нибудь переживаниями.
Я почувствовала, что краснею. Губы помимо моей воли расползлись в улыбке.
– Подумай сама… У нее нет близких людей, кроме нас с тобой. И еще Бурака.
Услышав это, я вдруг остановилась как вкопанная. Дядя Уфук не заметил. Впереди на вершине показался монастырь. Его темно-красные арки горели на закатном солнце. Отчетливо виднелись фиолетовые цветы-колокольчики, пробившиеся сквозь щели в ставнях на верхнем этаже. Тетя Нур очень одинока. Только я и есть у нее в жизни. И еще Бурак. Вот и всё. Тетя Нур одинока, а Бурак ее друг. Судя по тому, как спокойно дядя Уфук говорил об этом, он и в самом деле был просто ее старинным другом. Все равно что братом. Ну конечно! А у меня-то воображение разыгралось, не уймешь!
Я вдруг почувствовала себя легкой, как птица. Побежала, догнала Уфука у монастыря. Огненный шар солнца опускался в море за Хейбели. Меня переполнял восторг. Я присела на выступ окружающей монастырь стены. Тепло кирпичей приятно ласкало ноги, в кожу вдавились мелкие камешки. На лице у меня застыла глупая улыбка.
– Уфук, я влюбилась!
Дядя оторвал взгляд от монастыря и обернулся ко мне с немного удивленной улыбкой. Какой он милый. Я шаловливо поболтала ногами в воздухе.
– Ну и ну! Смотри-ка ты. Так, может быть, все эти твои страхи – причуды влюбленного сердца?
– Не знаю. Может быть.
И продолжаю глупо улыбаться. Я немножко рассердилась на себя. А впрочем, ладно. Пускай!
– Кто же этот счастливец?
Уфук подошел и сел рядом. Половина солнечного диска уже скрылась за зеленой верхушкой Хейбели, но он все равно еще был очень большой и ярко-красный. Небо и облака рядом с ним окрашивались в розовый, на море плясали разноцветные отблески. Какой праздник красок! Всё вокруг и внутри меня – праздничное переплетение цветов, чувств, эмоций. Моя душа, которая с самого утра то взмывала вверх, то пикировала вниз, наконец обрела покой. Покой и радость. Я влюблена. По уши. А когда женщина влюблена…
Когда женщина влюблена… В ушах у меня зазвучал голос тети Нур. Это было давно. Я еще училась в лицее. Мы едем в Кильос[84]. Тетя Нур ведет маленькую бордовую машину. Весенний день. Деревья в цвету – белые, розовые. Погода невероятно прекрасная. Дым от тетиной сигареты вылетает в переднее окно и возвращается в заднее. Мне нравится. В машине играет песня Аланис Морисетт, тетя Нур подпевает.