Я краем глаза взглянула на дядю. Может, поделиться с ним этим воспоминанием? Он созерцал пейзаж. На лице полнейшее спокойствие. Иисус Христос. Его молчание начало меня немножко беспокоить. Может быть, я сказала что-то лишнее? Расстроила дядю Уфука? Надо было придумать какую-нибудь историю любви, развлечь его. Эх! Зеленые холмы Хейбели проглотили кроваво-красное солнце, розовое небо начало тускнеть, а мы все сидели бок о бок на ограде монастыря и молчали. Цвета поблекли. Не знаю уж, сколько прошло времени, прежде чем дядя Уфук слез на землю и отряхнул приставшие к брюкам иголки. Потом повернулся и протянул мне руку. Он улыбался.
– Давай-ка вернемся домой, Селин. Может быть, и твой папа нас там уже ждет. Что скажешь? Устроим ему сюрприз?
Эти слова должны были наполнить меня радостью. Дядя Уфук придет к нам домой. Останется с нами. Однако радости почему-то не было.
Но я все равно взялась за протянутую руку и спрыгнула на землю.
Мы в столовой. Бурак сидит за столом лицом к двери. Я нервничаю и потому стою. Окно открыто, но, кроме влажной жары, в него ничего не проникает, если не считать пароходных гудков и далекого гула голосов отдыхающих, заполонивших остров, – он похож на гудение пчелиного роя. В доме прохладно и тихо. Время замедлилось, как бывало в детстве во время послеобеденного тихого часа. Паркет горячий. Даже мухам лень летать.
Я подошла к буфету, нагнулась, открыла дверцу. Знакомый скрип, знакомый запах. Достала банку с фисташками, насыпала несколько горстей в вазочку, поставила на стол между собой и Бураком. Он не ест, смотрит на меня. На полу лежат маленькие тени от листьев акации. Неподвижные черные точки. Меня раздражает глупо-влюбленный взгляд Бурака. Посмотри на меня по-другому!
Я сунула в рот неочищенную фисташку. Он сразу подался вперед.
– Зубами не грызи. Сломаешь!
Я облизнула соленым языком соленые губы.
– Бурак, на прошлой неделе я сделала аборт.
Смотрю на него. Наблюдаю, как леденеет дурацкий влюбленный взгляд. Тени на лице сдвигаются. Я читаю его цепляющиеся друг за друга мысли по морщинам на лбу. Какое глупое слово – аборт. Рифмуется со словом курорт. И торт. Ответь мне, Бурак! Задай вопрос. Тот самый вопрос. Зачем ты сдерживаешься? Ладно, тогда я сама скажу. Он был от тебя. Ребенок был твой. В ту ночь я забеременела. Мы же совсем не подумали о предохранении, правда? А ведь в молодости были такими осторожными. Нет, я не могу это сказать. Ну спроси же, Бурак! От меня? Ты уверена? Пусть вопросы, ответы на которые мы, скорее всего, оба знаем, не висят между нами, словно тучи, что никак не могут пролиться дождем! Объяснимся начистоту. Да что ж такое! К глазам снова стремительно подступают слезы. А салфеток нет. Садык-уста убрал всё со стола, крошки не оставил. Салфетки тоже унес. Я торопливо ощупываю карманы кимоно. Где же платок в синюю клетку, который дал мне Садык?
Бурак сидит напротив меня неподвижно, как статуя. Лицо побледнело. Он понял. Иначе встал бы с места, подошел, обнял бы меня. Попытался бы утешить. Слезы потекли по щекам. Потом по подбородку, по шее, по груди в неплотно запахнутом кимоно. В ладонь впилась скорлупка фисташки. Оказывается, я до сих пор сжимала ее в руке.
– Бурак…
Он встал, сунул руки в карманы, подошел к окну. Вот зачем ты сказала, Нур? Столько всего тихо тонет в море и навсегда остается на дне. И люди продолжают жить бок о бок. Разве вы не могли так? Неужели обязательно нужно было признаваться?
– Почему ты всегда так поступаешь, Нур?
Бурак стоит, повернувшись ко мне спиной. Смотрит в окно. Если бы все это было в кино, я сейчас встала бы, подошла бы к нему в красиво развевающемся кимоно, обняла бы его, прижалась мокрой щекой к его спине, и мы стали бы молча смотреть на деревья в саду, на колодец с замшелой крышкой, на осыпавшиеся ягоды шелковицы и жужжащих пчел. Но я не могу встать. Сижу за старинным столом, оставшимся от итальянцев, предыдущих хозяев дома, и продолжаю вскрывать фисташки зубами.
Бурак взялся рукой за посеревшую от пыли тюлевую занавеску и говорит – тихо, себе под нос, так что мне приходится напрягать слух:
– Почему тебе обязательно нужно принимать все решения в одиночку? Это такое… такое важное решение… Почему нельзя было посоветоваться со мной? Почему мы не могли подумать вместе?