Я на мгновение представила себе, как это могло бы быть – если бы я в тот ужасный день, когда поняла, что беременна, позвонила не в клинику, а Бураку. Бурак, я беременна. Да, от тебя. Да, с той ночи. И что бы мы стали делать потом? Принялись бы обсуждать будущее ребенка? А как быть с Уфуком? Кого записать отцом – Уфука или Бурака? Разводиться ли мне? Или пусть муж растит чужого ребенка? Уфук безумно хотел детей и последние два года все настойчивее говорил, что нам нужно как-то решить эту проблему. Как бы он отреагировал, если бы узнал, что мне хватило одной ночи с Бураком, чтобы забеременеть, – стал бы прыгать от радости? Об этом бы мы с тобой говорили, Бурак? Нет, конечно, не об этом. Для Бурака все было просто и ясно. Я развожусь, выхожу замуж за него, и мы вместе растим нашего ребенка. Счастливый конец.
Я достала из кармана кимоно кисет и начала сворачивать самокрутку. Мастерила ее с особым старанием, лизнула бумагу и аккуратно заклеила. Но закурить не смогла. Бурак отвернулся от окна и стоял передо мной с совершенно убитым выражением лица. Мне стало жаль его. Потом я подумала об Уфуке. Наверняка у него было такое же лицо, когда ему позвонила большеротая ассистентка той врачихи со змеиными глазами и заговорила об «аборте вашей супруги». Хотя нет, они не употребляли слова «аборт». Она сказала «операция». Операция вашей супруги. Бедный Уфук. Когда я представляю, как тебе было больно, у меня сердце кровью обливается. Это все та женщина с глазами как у змеи. Это она велела своей ассистентке позвонить нам домой. Догадалась, что я подписала согласие за мужа в кафе напротив клиники. Поняла это, как только я сказала, что заплачу наличными евро. Не хотела брать на себя юридическую ответственность. Приняла у меня согласие, а потом… Что это было, месть? Зачем звонить Уфуку, когда уже все кончено? Разве ты не положила в карман мои деньги?
– Ты, Нур… Ты… Чтоб тебя! Ну почему? Почему?..
Бурак схватился за спинку стула. Так сильно, что побелели костяшки. На секунду мне показалось, что он сейчас поднимет этот стул и разобьет его об пол, так что от венского антиквариата Ширин Сака останутся одни щепки. Столько ярости было в его голосе. Это была ярость, которая может пройти, только если разбить что-нибудь вдребезги. Яростью пылало не только его лицо, но и весь он с головы до пят – казалось, искрит кожа. От него шел странный, совершенно незнакомый мне запах. Бурак словно бы многие годы копил, копил гнев из-за того, что я никак не могу его полюбить, и вот теперь… Теперь он был готов не только разбить стул, но и меня разорвать на клочки. Я вздрогнула. Способен ли он на это? Может ли потерять контроль над собой? Бурак смотрел на меня совершенно безумным взглядом. Вот, наконец тебе удалось довести его до белого каления, Нур. Ты играла с ним, как кошка с мышкой. Приложила все усилия, чтобы у вас не было нормальных отношений. Если тебе казалось, что он влюбился в кого-то еще, тут же оказывалась рядом, сбивала его с толку лаской и кокетством. Распугала всех его пассий. И не жалуйся, если он теперь выместит на тебе всю злобу, которая копилась столько лет.
Но нет. Бурак не слетит с катушек. Не позволит себе это сделать. В нем нет настоящей мужской злобы. Бурак – мальчик, совсем маленьким переехавший в большой город, где у него не было никого, кроме мамы. И всегда таким останется. Бурак не нападает. Он защищает. Вот он уже тяжело опускается на стул, который только что готов был разбить. Обхватывает голову руками. Произносит сдавленным голосом:
– Уфук знает?
Я не ответила. Смотрела на его пальцы, запущенные в кудрявые волосы, смотрела и думала о том, о чем не разрешала себе думать до этого дня. На кого был бы похож наш ребенок? На него или на меня? Мальчик это был или девочка? Зародышу, как установили в клинике, было шесть недель. Он был похож на арахис в скорлупе. На том черном экране. Зачем было делать УЗИ? Мы должны посмотреть, сказала женщина со змеиными глазами. Ложь. За это с меня, разумеется, тоже взяли деньги. В евро. Девочка или мальчик, не сказали. Я, собственно говоря, и не хотела это знать. Но теперь вот интересно. Какие волосы были бы у нашего ребенка – курчавые, как у Бурака, или мои – прямые и жесткие, как щетка? Или, может быть, это была бы девочка, которая унаследовала бы прекрасные, медового цвета волосы моей мамы? Совершила ли я убийство? Ели бы мама сделала аборт и я не родилась, разве это не было бы убийством? Вот и я уничтожила чело века. Нет, я уничтожила возможность человека. Бурак был прав. Это было слишком тяжелое решение, чтобы принимать его в одиночку. Нужно было, чтобы кто-то был рядом. Я недостаточно сильна, чтобы одной нести этот груз. Ни у кого нет таких сил.
Бурак поднял голову. Его глаза впали и покраснели.
– Нур, что известно Уфуку?